Сюжеты

Ах, Белла!

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 93 от 22 августа 2014
ЧитатьЧитать номер
Культура

Юрий РостНовая газета

Я дружил с ней и любил ее. Она была прекрасна, она была необыкновенно одарена душевной щедростью, благородством, красотой и гением Таланта.

Ее не с кем сравнить не только в современной жизни (здесь она была просто одна), ее не сравнить и с предшественниками. Она несравниваема, а значит, несравненная.

Хрупкая, нежная и тревожная, Белла Ахатовна обладала чрезвычайно стройным, не гнущимся ни на каком ветру стеблем, на котором цвел, не опадал, лишь меняя затейливые и прекрасные лепестки, чистый цветок ее (и только ее) поэзии. Да она и не учитывала веяния, не ожидая ни хулы, ни выгоды.

Она не витала в облаках, ходила по земле, любила своего мужа и ухажера художника Бориса Мессерера, ослушивалась и его (поскольку стебель был строг), радовала и его, и друзей своей внимательной и верной любовью, своей поэзией, своими неспешными кружевными речами, если читатель или слушатель был достоин понимания ее — нырял в прозрачные до дна глубины, поднимался ввысь и парил с ней, оснащенный для летания ее чистым, вразумительным, требующим любви и точного слуха стихом.

Она стояла в очередях, беспрестанно пропуская спешащих состязателей на пути к прилавку:

— Пожалуйста, будьте прежде меня!

И при этом…

Она слышала божественный диктат.

Однажды, снимая передачу «Конюшня Роста», я приехал в мастерскую Мессерера (где перебывал весь культурный мир; мир — не только страна) к Белле Ахатовне Ахмадулиной на коне по имени Синтаксис. На Пушкинской площади меня остановил постовой:

— Почему на коне?

— А на каком транспорте приличествует ехать к Белле Ахатовне?

Он кивнул и перекрыл движение.

— Ты, правда, приехал на коне! — Она засмеялась радостно и красиво. — Но ведь он голоден. — И стала собирать гостинец Синтаксису.

— Диктат, Белла, или диктант?

— Ну что ты, конечно, диктат. Слышат гении. Пушкин, наверное.

Она очень его любила. И по-женски, но без ревности. Она переписывалась с ним стихами. Он ей отвечал. Еще до того, как получал послание.

И мы бывали на этих словесных парах.

— Пожалуйте! Будьте рядом! Разделите с нами время.

И с Булатом они переписывались. Она была с ним особенно нежна. И потерю его переживала с душевной мукой внезапного одиночества.

«Булат, возьми меня с собой!» — эти стихи адресовались живому, и читала она их живому, как знак притяжения. Но долгая дорога из Петербурга в Ленинград оборвалась, и Белла в черной шляпе с вуалью вышла на сцену Вахтанговского театра, где тысячи людей прощались с Окуджавой и его (нашим) временем, и прочла эти пронзительные стихи о любимых с непостижимой трагической достоверностью.

Теперь они там втроем встретились.

Сила и красота ее стиха и певучее, окрашенное драматизмом и юмором, звучание ее голоса завораживали.

Чабуа Амирэджиби — любимый грузинский друг, красавец и замечательный писатель, просидевший 17 лет в сталинских лагерях и трижды из них бежавший, пригласил Беллу с Борей в тбилисскую «дырку». В маленьком духане с пластиковыми столами, уставленными кахетинским вином, сидели, говорили и пили грузинские мужики. Белла с небольшой компанией стала читать свои русские переводы Галактиона Табидзе. Постепенно шум смолк, и, когда во внемлющей тишине Ахмадулина закончила, духан встал и стоя запел «Мравиджаниер» — старинный гимн в честь Женщины и Поэта. С Грузией у нее была особая любовь, ее «Сны…» невозможно было достать, но в каждом тбилисском доме книга была.

Ей и нескольким еще литераторам в знак признательности предложили участок в райском месте на берегу моря. Она отказалась:

— Покорно благодарю! Но зачем мне часть, если вся Грузия принадлежит моему сердцу.

Ее сердцу принадлежала и Москва, и страна. И весь мир с его землей, водой и небом. И небом.

Ах, Белла! Зачем?

Ее присутствие совершенного поэта и безупречного человека делало нашу жизнь много богаче.

Тихий, прерывистый слог ее речи, словно сигнал морзянки, по которому, как по приводящему лучу, можно было прийти к самой открытой в русской литературе душе.

Белла не омрачила свою жизнь и наше представление о ней ни единым неточным шагом, сулящим выгоду или успех. Она была свободна и изумительно независима, защищая свое имя убеждением, умом и тонким юмором, часто выдаваемым за наивность, которая, впрочем, тоже была ей присуща.

Позвонили из Кремля:

— Белла Ахатовна, мы хотели включить вас в группу по выдвижению Владимира Владимировича.

— Помилуйте, что это за странное увлечение — все двигать? Пусть стоит на своем месте. Разве вас смущает гостиница «Пекин» за его спиной?

— Речь идет о выдвижении Владимира Владимировича Путина в президенты…

— Ах, это. Но я не знаю, кто такой Путин. Конечно, если он столь ретив, пусть дерзает, но какое отношение к этой его страсти имею я?

Когда Андрей Дмитриевич Сахаров возвращался из горьковской ссылки — не знал никто. Я позвонил Белле и Боре, полагая, что они с Сахаровым знакомы, и, опасаясь прослушки и чтобы не навредить собеседникам, спросил без имени:

— Вы не знаете, каким поездом завтра приезжает академик?

— Академик в высоком нравственном смысле? — уточнил Боря. — Увы…

Белла Ахатовна Ахмадулина, прекрасная Белла, была последним Первым поэтом России и в высоком нравственном смысле. В самом высоком.

И такой Беллы у нас у всех больше не будет. Никогда.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera