Сюжеты

Мария ГОЛОВАНИВСКАЯ: «Победят слабые, спасутся ищущие»

Известный писатель, культуролог — о свойствах страсти, областных городах, конфликте христианского и мусульманского миров

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 106 от 22 сентября 2014
ЧитатьЧитать номер
Культура

 

Известный писатель, культуролог — о свойствах страсти, областных городах, конфликте христианского и мусульманского миров

Роман «Пангея», недавно вышедший в издательстве НЛО, мгновенно стал бестселлером. Слухи о нем появились задолго до выхода книги в печать; перед выходом рукопись полгода ходила из рук в руки, как в старые добрые времена. Споры о Пангее, сверхконтиненте, существовавшем в начале мезозоя и объединявшем всю сушу Земли, не утихают: одни уверены, что это книга о России, другие опровергают это утверждение, полагая, что все сказанное может быть отнесено ко многим странам и историческим эпохам. Объем романа — около 750 страниц — дает простор для самых разных трактовок. Но одно бесспорно: в нем отразились все напряжение российской действительности, ожидание революции, войны, непреходящая вера в чудо. Роман выдвинут на премию Пятигорского за лучший философский роман 2014—2015 гг. С автором романа Марией ГОЛОВАНИВСКОЙ — филологом, профессором МГУ, политическим консультантом — беседует корреспондент «Новой газеты».

— Правда ли, что Пангея — это Россия?

— Скорее «Пан­гея» — это мои восемь строк о свойствах страсти, превращенные в толстый роман. Уж точно Пангея — это не Россия в буквальном смысле слова. Но она похожа на Россию в той же мере, в которой сон сопряжен с действительностью: в нем блуждают фрагменты прошлого и фрагменты будущего, кадры реальности и волшебные образы, быт сплетается с магией, — в общем, зыбкая, многоцветная, бесконечно движущаяся материя. Мне захотелось записать этот сон, иногда люди ужасно тоскуют о незаписанном сновидении, об утраченных мистериях…

— А вы знаете Россию? Настоящую немосковскую Русь?

— Мы с ней хорошо знакомы. Лет 10 назад, еще журналистом, я много ездила по стране. Да и сейчас, как консультант в области гуманитарных технологий, часто оказываюсь в удивительных российских местах. Главное в России — это провинция, города, в которых жизнь не меняется, кажется, столетиями. Режимы рушатся, а люди сохраняют уклад. До сих пор можно в черте какого-нибудь областного города встретить женщин, полощущих белье в реке. Можно увидеть рабочие казармы времен Александра Освободителя, вполне при этом жилые. Бытовой абсурд сосуществует с большим культурным запросом, например, от Чухломы у меня два базовых впечатления: болото — и местный театр, где играют Островского и Чехова. Или печальный город Александров, где существует прекрасный Музей одного стихотворения, посвященный мандельштамовскому: «Ты знаешь, мне земля повсюду напоминает те холмы». Холмы — вот они, и сестры Цветаевы здесь жили, вязали чепчики для будущих младенцев, — и все это уже заслуживает музея. Страсть, как и дух, реет где хочет: и от всякой поездки у меня оставалось ощущение удивительно полнокровной жизни, при всех тяготах и несправедливости — полноценного существования.

— Выходить сегодня с такой массивной книгой — это вызов. Читатели привыкли к коротким смыслам и клиповой лаконичности. Вы не боитесь оказаться вне тренда?

— Роман состоит из 42 новелл, и каждую можно читать как отдельный рассказ, но я бы скорее побоялась оказаться в тренде. Писатели — страшные эгоисты. Работа над «Пангеей» была для меня прежде всего пятью годами удовольствия, и я мало думала о конъюнктуре форматов. Полагаю, что важнее формата — уважение к читателю, к его интеллектуальному уровню. Осилить роман в 700 страниц — так же нетрудно, как и отбросить его, если он не нравится. Кроме того, мне кажется, что есть объективный запрос на long drink, люди устали от диктата камерных жанров.

— Вам еще не пеняли, что вы кощунствуете в книге? У вас Господь дерется с Сатаной на ринге; апостолы Петр и Павел бранятся меж собой, как мальчишки; паломники по дороге Сантьяго-де-Компостела блудят и пьют.

— Рассмотреть антиклерикальные настроения можно где угодно, было бы желание. Но мне кажется, что и Господь, и Сатана, и Петр, и Павел существуют в нашем бытовом сознании, а не только в Священных Писаниях, и раз так, то почему бы им не участвовать в наших играх разума. К тому же на Руси всегда была традиция фольклоризировать христианство. Недаром мы, в отличие от европейцев, обращаемся к Богу на «ты».

— Некоторые ваши сюжеты многим напомнят реальность. Например, тиран, полюбивший гимнастку. Узбекский князь с британским образованием.

— «Не тот это город и полночь не та». Если бы это не было очевидно из формата текста, я бы могла написать: «Любые совпадения случайны». И тиран там комический, и гимнастка отставная, и могла бы быть фигуристкой. Мало ли что писатель выхватывает из информационного шума — важно, какая история получается на выходе.

— В вашем романе Пангея погибает от распрей элит перед угрозой мусульманской экспансии.

— А потом оказывается, что это и не гибель вовсе. Я предполагаю, что конфликт христианского и мусульманского миров будет центральным в новом веке. В этом цивилизационном столкновении все зайдет достаточно далеко. Россия, может быть, приблизится к самому краю гибели — и спасется, как обычно, чудом, которое называется «Остервенение народа, Барклай, зима иль русский Бог».

— Многим кажется сейчас, что этот былинный ресурс исчерпан.

— Россия — одно из самых стрессоустойчивых государственных образований, она обладает уникальной — употреблю выражение модного сегодня Насима Талеба — «антихрупкостью». Организация на микроуровне, умеющая сосуществовать с хаосом, всегда оказывается наиболее прочной за счет способности выживать. Основные артерии, вены разрушены, но через капилляры пойдет самовоспроизведение, пойдет новая кровь. Я уже вижу эти процессы в культуре, в самосознании людей. В конце концов, все будет хорошо: победят слабые, спасутся несовершенные, грешные, ищущие.

— Победят слабые?

— Слабость витальна. Это, собственно, и есть русское чудо.

— Мария, как случилось, что вы написали бестселлер? Вы рассчитывали на такой успех?

— Любой, кто пишет книгу, рассчитывает на то, что будут ее читать. Рецепты популярности известны, есть масса учебников о том, как создать хит. Но ничего этого в моей книжке нет.

— На мой взгляд, в ней много крови, секса и прочих «привлекательных» вещей, но сначала скажите, как вы вообще начинали писать? Как человек говорит себе: я могу написать книгу?

— Первую книгу я написала в 27 лет, она называлась «Частная коллекция» и состояла из коротких рассказов на страницу, и ее немедленно опубликовало издательство «Московский рабочий», которое в то время печатало много молодых писателей. Сразу после нее я написала несколько десятков рассказов, которые охотно публиковали «толстые» литературные журналы — «Новый мир», «Знамя», «Родник», «Октябрь», «Юность».

— У вас есть научные труды и переводы помимо художественных книг?

— Да, я же ученый, работаю профессором на кафедре региональных исследований МГУ. Переводами я занялась много раньше, бралась за заведомо непереводимые тексты, например, перевела произведения Раймона Кено «Зази в метро» и «Упражнения в стиле», «Пену дней» Бориса Виана и «Стихотворения» Лотреамона. Но мне кажется, сейчас есть некий тренд: это когда профессиональные филологи пишут художественные книги.

— Кто эти люди?

— Самый яркий пример — Умберто Эко, который написал не только несколько прекрасных романов, но и основал такой жанр, как «профессорский глянец», — то, что когда-то называлось «научпоп», только на новый манер. Самый свежий пример — Евгений Водолазкин с его «Лавром».

— Почему среди писателей оказалось столько филологов?

— Потому, что гуманитарным людям кажется, когда они читают чужой роман, что они умеют так же и даже лучше. Хотя писать хорошие романы могут единицы, что среди физиков, что среди лириков.

— Так и вижу физика, пришедшего домой и вечером при свете лучины создающего шедевр.

— Так и есть. Иногда этот шедевр выходит на бумаге, иногда в интернете. Иные провинциальные чиновники или сантехники, например, показывают в своем фейсбуке образцы высокой литературы.

— Значит, написать книгу теперь может каждый?

— Написать хороший текст может почти каждый, а написать книгу — не каждый. Гвоздь забить может любой мужчина, но дом строит далеко не всякий. Что до Союза писателей —  это реалия прошлого. Я считаю, что писать книги в свободное от другой, понятной и практической работы время — это нормально.

Беседовала
Нелли КОНСТАНТИНОВА

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera