Сюжеты

Анна Политковская: «Нельзя притвориться свободными»

7 октября 2014 года — восемь лет, как была убита Анна Политковская

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 112 от 6 октября 2014
ЧитатьЧитать номер
Общество

Зоя Ерошокобозреватель

1
 

7 октября 2014 года — восемь лет, как была убита Анна Политковская

Есть люди, чье поведение убедительнее слов. Хотя и слова их не бывают скомпрометированными или обесцененными. По одной простой причине: голос совести этих людей никогда не дает петуха.

Так каким же личным опытным путем выносятся максимы в жизнь? Какими индивидуальными словами, поступками, мыслями, чувствами? И как удается человеку, который живет в меру максим, пробуждать в нас ответное состояние?

Об этом идет речь в нашем проекте «Максимы».

 

Максимы Анны Политковской

1. Сила зла в анонимности. Поэтому надо все называть своими именами.

2. Ненавижу батальные полотна. Ведь главное в жизни — это ее детали. Только они проверяют нас на человечность. Как отнесешься к трагедии одного человечка — так и целого народа.

3. Сильные руки в отсутствие сердец заняты тем, что подписывают смертные приговоры.

4. Если смотреть через прицел, то дети похожи на боевиков.

5. Страх и вправду искоренил у нас стыд. От страха перестало быть стыдно.

6. Ксенофобия — ненависть к Богу. Если Бог задумал нас всех равными — чего ж мы тогда…

7. Нельзя притвориться свободными.

8. Любовь к Родине не знает чужих границ? Избыточный патриотизм вреден, как все избыточное. Я за тот патриотизм, что с горечью и гордостью.

9. Мы приучились тихо любить — в смысле понимать до донышка. <…> Еще ждать годами. Еще ноги мыть, воду пить. А вот страсти как недолговечного сжигающего огня  — фиг вам!

Не способны мы ни на страстный месяц (пусть один-единственный, но сладкий, изнуряющий и соблазняющий на безумие), ни даже на страстный разрыв, когда очевидно, что это разрыв, но так давайте же разрывать на взлете!

10. Сплошное копание в себе, а не желание взять от партнера все счастье до конца, даже если это финальные его часы, и дать ему взамен столько же, пусть даже если завтра пустота на подушке обязательна.

11. Война — отвратительная вещь. Но она вычистила меня от всего ненужного и отсекла лишнее. Мне ли не быть благодарной судьбе?

12. Жизнь заканчивается в одну секунду. И завтра — это слишком блудливое животное, чтобы на него надеяться. Оно способно не навестить тебя никогда. Все — только здесь и только сейчас…

13. Что дальше? Дальше — ВСЕ. Счастье. Как вчера.

 

Ее называли максималисткой.

Можно и так.

Она же была личностью.

А личность — это всегда ВСПЛЕСК человеческого максимума в индивиде.

 

Когда случился «Норд-Ост», Аня была в командировке. Террористы, захватившие «Норд-Ост», назвали ее первой, с кем они согласны вести переговоры. Аня срочно вылетела в Москву.

«Наконец подвели к черте у кордона из грузовиков. Сказали: «Иди попробуй. Может, удастся?» Со мной пошел доктор Рошаль. Протопали до дверей, не помню как: страшно. Очень».

Это из начала ее первого норд-остовского репортажа «Цена разговоров», опубликованного в «Новой» уже после того, как все закончилось, — 28 октября 2002 года.

«Следует непонятное месиво творящейся трагедии: одни «маски» приходят, другие уходят — уплывающее в никуда время сжимает сердце дурацкими предчувствиями… А «старшего» все нет. Может, нас все-таки расстреляют?»

Наконец приходит «старший». Он поднял маску на лоб. Лицо — открытое, скуластое, милитаризованно-типичное. На коленях автомат. Звать Бакар.

— Сколько вам лет? — спрашивает Аня.

— 29.

— Воевал обе войны?

— Да.

— Поговорим о делах? — предлагает Аня.

— Ладно.

Аня просит о детях. Отпустить всех детей — они же дети.

— Дети? Тут детей нет. Вы забираете наших на зачистках с 12 лет, мы будем держать ваших.

— Чтобы отомстить? — спрашивает Аня.

— Чтобы вы почувствовали, как это.

Удается договориться только о воде и соках.

В том смысле, что она будет их носить, кричать снизу, что принесла, и тогда ее будут пускать.

Аня выходит на улицу. Там сильный дождь.

«Собираем деньги по карманам и кошелькам, у кого что есть, — те, кто стоит поблизости. Журналисты сбрасываются первыми, еще — пожарные. Кто-то бежит в ближайший магазин за соками. Оказывается, что никаких соков «от имени государства» под рукой у представителей государства на сей момент нет. Это странно, но размышлять некогда. Есть только одно понимание: скорее! Скорее! Пока «те» не запретили!»

Вместе с Романом Шлейновым (коллегой, завотделом «Новой») берут по две упаковки сока в руки и несут. Зонтика нет. Да и к чему он, если руки обе заняты. (Потом скажет мне: я была как мокрая курица.)

Еще когда только первый раз пытались с доктором Рошалем пойти, два офицера — МВД и ФСБ — вокруг них ссорились. У того, кто из МВД, — приказ, чтоб шли с соками, раз это помощь заложникам. У того, кто из ФСБ, — приказ не пускать.

«Они переругиваются. Льет дождь, стоим, как дураки, посреди всех снайперов и ждем, как мне кажется, когда кто-то начнет стрелять. Наконец ФСБ дает «добро»: «Идите».

Одна ходка с водой и соками, другая, третья…

 

Публикация от 25 ноября 2002 года: «Норд-ост». 11-й ряд. Официальная версия трагедии — четверо погибших заложников с огнестрельными ранами застрелены террористами — не сходится с реальной действительностью».

Они пошли на «Норд-Ост» вчетвером: две родные сестры, Ирина и Виктория, со своими детьми, Ярославом и Анастасией. Ира, Вика и 19-летняя Настя выжили, а Ярослав погиб. При юридически невыясненных обстоятельствах.

18 ноября Ярославу Олеговичу Фадееву исполнилось бы шестнадцать. Ожидался большой семейный праздник и подарки — как у всех.

Прощаясь у гроба с внуком, его дедушка, врач, сказал: «Ну что, так и не побрились мы с тобой ни разу?..»

Когда пустили газ, Ира обняла сына и попросила его ничего не бояться. И отключилась.

После штурма Ира, Вика и Настя попали в больницу, а Ярослав потерялся. Официальная информация полностью отсутствовала, горячая линия была непробиваема, и друзья этой семьи сами прочесывали город, разбив его морги и больницы на сектора.

Потом Ира узнала, что в «холодильнике» в Хользуновом переулке нашли труп, внешне похожий на ее мальчика. И сбежала из 13-й больницы через забор. Просто так уйти было нельзя, прокуратура запретила.

Ей показали фотографию на компьютере. Это был Ярослав. Ира попросила привезти его тело. Ощупала сына и нашла два пулевых отверстия. Входное и выходное. Тщательно заделанные воском.

Ира уже знала, что одежда, в которой она оказалась в больнице, была вся в крови. Ярослав собою защитил ее от расстрела.

В морге она выглядела спокойной. Рассуждала здраво и без эмоций. Потом попросилась, чтобы ее выпустили через черный ход.

Уехала и прыгнула с моста в ноябрьскую Москву-реку.

Ее кто-то спас. Она недоумевала: зачем?

В редакции нашей газеты Ира появилась через десять дней после теракта. Аня сказала мне тогда, что Ира была мертвая. Не как мертвая, а мертвая.

А Ира рассказывала все с тем же недоумением: «Я даже не утонула. Там были льдины, а я попала мимо льдин. Плавать не умею — а вода держит. Понимаю, что не тону, и думаю: «Ну хоть бы ногу свело судорогой», — но не свело. И люди подоспели и вытащили… Спросили: «Откуда ты? Что ты плаваешь?» А я им говорю: «Я из морга. Но не сдавайте меня никуда». Дала телефон, по которому позвонить, и за мной приехали… Я держусь из последних сил, но пока я мертвая. Я не знаю, как он там без меня…»

Аня напишет о Ярославе Фадееве:

«…чья была пуля?.. Террористов? Или «своя»?

Никому, включая родных, так и неизвестно, проводилась ли баллистическая экспертиза? И каковы ее результаты? Все материалы по делу совершенно засекречены. В морге, в книге учета, хоть и было вписано, что причина смерти — «огнестрельное оружие», но это было сделано карандашом. В свидетельстве же о смерти Ярослава — пустота. Там, где должна быть «причина смерти». И Ярослав даже не признан потерпевшим по делу о смерти № 229133. Будто он и не был заложником «Норд-Оста».

 

Даже священник, к которому Ира Фадеева пошла на исповедь, не выдержал. Отказался продолжать разговор: «Простите, но слишком тяжело».

А для Ани «слишком тяжело» быть не могло.

Она несла на себе (в себе) груз, что не под силу сотням журналистов. И никогда не бросала тех, о ком писала. Для нее вообще не было эпизодических людей.

 

Жизнь сделала ее решительной. Научила работать умело и эффективно.

Потребности нашего государства выше, чем возможности страны. Аня знала это. И выбрала страну.

Она была на стороне (со стороны) только людей. Самых беззащитных, самых униженных, самых забытых.

 

Для Ани вопросительный знак был гербом свободы.

Вот вновь и вновь она задает вопросы по «Норд-Осту», комментирует, делает выводы.

«Как отряд Бараева вообще пришел в Москву? Как шла подготовка теракта в Москве? Почему был штурм? А переговоры, которые могли бы принести успех — освобождение заложников, прекратили? Кто посредничал в принятии такого рода преступных решений?»

«Куда исчезли 12 террористов? Их было 52, убили 40, «языков» не брали. Повторяю: а где еще 12 человек, не уничтоженных?»

«Был ли оправдан штурм вообще и в таком виде (с применением газа) в частности?»

«НИКТО не выяснил истинный состав газа, не установил лиц, отдавших приказ на его применение и скрывших от врачей антидот».

«Врачи не знали, от чего и чем лечить, потому что им ничего не было сообщено. И тот, кто обязан был сообщить, но не сделал этого, остался неизвестен даже следствию, уж не говоря о том, что должен понести наказание».

«У следствия по Дубровке — так и никаких серьезных результатов, кроме подсчета убитых террористов, и даже не все они до сих пор опознаны.

…У следствия была совсем другая задача: оправдать все действия спецслужб и госструктур.

И с этой задачей следствие с блеском справилось, доказав недоказуемое: что при 130 погибших родные спецслужбы ни в чем не виноваты. И члены следственной бригады получили награды и повышения».

 

Незадолго до теракта врач объяснил Ире, что детей у нее больше не будет. Ярослав, выходило, был единственный.

Но вскоре после похорон сына тот же врач сказал Ире, что чудо свершилось и она беременна.

Родила Артемку. Здорового мальчика. А через полтора года еще и девочку.

Правда, живет со своими новыми, «посленорд-остовскими» детьми затворницей под Москвой. У нее такой страх за них…

 

Я штрихами, пунктиром процитировала две Анины публикации по «Норд-Осту». Но только в посмертной ее книге насчитала их семнадцать. И, кстати, последний — совсем незадолго до гибели.

А за семь лет работы в «Новой газете» Аня написала пятьсот материалов.

И было шестьдесят командировок в Чечню. То есть на войну.

 

Всякий, кто работает в сегодняшней журналистике, знает, как почти невозможно добиться хоть какой-то реакции от властей.

А ведь Аню еще со страшной силой ненавидели. И признать несравненную ее правоту — было смерти подобно. Но — корчась в невероятных мучениях — признавали.

По сорока Аниным статьям были возбуждены уголовные дела.

Даже ненавидя — ее уважали.

 

Кстати, о ненависти. Аня умела как-то очень правильно ненавидеть: открыто, яростно и именно тех и то, что (кто) ненависти достоин.

 

Текст из ее компьютера, опубликованный посмертно, назывался «Так что же я такого, подлая, делала?». Вот концовка:

«Так что же я, подлая, делала? Я лишь только писала то, чему была свидетелем. И больше ничего. Намеренно не пишу обо всех остальных «прелестях» избранного мною пути. Об отравлении. О задержаниях. Об угрозах в письмах и по Интернету. Об обещаниях убить по телефону. Думаю, это все же мелочи, главное — иметь шанс делать основное дело. Описывать жизнь, принимать в редакции ежедневно посетителей, которым больше некуда идти со своими бедами: их отфутболили власти, то, что с ними случилось, не вмещается в идеологическую концепцию Кремля, и поэтому рассказы об их бедах не могут появиться практически нигде, ни в одном издании, кроме нашей газеты».

 

А книга Аниных публикаций, изданная после ее смерти, называется «ЗА ЧТО».

Тут уже без вопросительного знака.

Настоятельно рекомендую, если не читали — прочесть, а если читали — перечитайте.

Юным журналистам — читать в обязательном порядке. Чтобы ответить самим себе на вопрос: стоит ли наша профессия жизни.

989 страниц.

Прочтете и поймете — ЗА ЧТО.

 

И самое важное: Аня была не человеком войны, а человеком мира. Совсем не собиралась умирать. И не должна была.

Красивая, тонкая, стильная, с ранней сединой, которая ей очень шла.

Мы не были близкими подругами.

Но, общаясь, разговаривали подолгу. Обычно это происходило, когда Аня возвращалась из командировок.

Она рассказывала о людях, о которых в тот момент писала. Очень подробно и очень сдержанно рассказывала.

Но мы могли долго и упоенно говорить и «о кофточках».

Я в то время любила носить на одной руке много браслетов, и как-то Аня сказала о них задумчиво: «Какой метафизический звон…»

 

Однажды Аня вернулась из командировки, пришла ко мне, села напротив, сложила руки на столе, как первоклассница, и сказала: «Я влюбилась!»

Это случилось в одной европейской стране, ее позвали на международный семинар, она не хотела ехать, но потом уговорили, всего три дня, и вот она там влюбилась.

Хотя после ее развода с мужем прошло уже несколько лет, мы избегали разговоров на личную тему. И вдруг…

Нет, не хвасталась — скорее смущалась. Очень по-юному, по-девчачьи. Но я как-то почувствовала в ней тишину, покой и беспечное доверие жизни.

Тот человек, в которого она влюбилась, подарил ей в аэропорту рисунок Эрнста Неизвестного, и вот она, вернувшись домой, прямо на пороге своей квартиры, с этим рисунком в руках, ликуя и сияя, сообщает детям то, что мне: «Я влюбилась!» Дети остолбенели. Наконец Илюша спросил заинтересованно: «Мам, а разве в твоем возрасте такое бывает?»

Пересказывала Аня мне это со смехом. Илюше тогда было двадцать с чем-то лет, ей сорок или чуть больше.

 

Когда ее дочь Верочка забеременела, Аня просто прыгала от радости. Говорила Верочке: «Представляешь, как эта весть спасительно подействует на прабабушку твоего будущего ребенка!»

Мама Ани и бабушка Верочки, Раиса Александровна Мазепа, лежала в это время в больнице.

Верочка спросила: «Ну ладно, это уже прабабушка, а бабушку, то есть себя, ты внуку или внучке гарантируешь?»

Верочка рассказывает мне это уже после Аниной гибели.

Но тогда, в разговоре с мамой, она не смерть имела в виду, а вечную ее занятость на работе.

Аня сказала: «Я буду очень, очень много заниматься им или ею!»

И начала загодя. Верочка приезжала на дачу, и Аня моментально тащила ей с грядок петрушку и прочую зелень: «Ешь, ешь, это витамины, я сама вырастила».

 

Когда мы хоронили Аню, боялись за Верочку и ее беременность. Наняли медсестру, чтобы если вдруг станет плохо, укол сделать…

Но Верочка держалась мужественно.

Мамина дочка.

 

Анина внучка родилась 11 марта 2007 года в 21.45. Ее зовут Анна-Виктория Политковская.

Растет очень позитивной девочкой.

То есть — правильной.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera