Сюжеты

Фотоувеличение близкого

В Галерее искусств на Пречистенке — выставка Сергея Александровича Соловьева «Жизнь со скоростью 1/100 секунды»

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 120 от 24 октября 2014
ЧитатьЧитать номер
Культура

Лариса Малюковаобозреватель «Новой»

 

В Галерее искусств на Пречистенке — выставка Сергея Александровича Соловьева «Жизнь со скоростью 1/100 секунды»

Фото: РИА Новости

Это четырехзальный коллаж из фотографий и русской усадебной живописи XIX века из личного собрания режиссера.

Помнится, герой чеховской «Моей жизни» Полознев все пытался найти ответ на один из вечных вопросов «Что такое счастье?». У соловьевской выставки мог бы быть подзаголовок «Счастье». Собиратель САС не печется о собственной репутации, никому ничего не доказывает — культивирует в себе философский настрой «верить в нечто нерушимое в себе», способность обостренного восприятия искусства во всех его проявлениях, в том числе в текущей жизни. Более 500 фотографий. Сам печатал. А до этого колдовал над изображением, дул. Царапал. Выверял цветовую палитру, контраст, сеял световые пятна (у него в компьютере есть специальная программа — более ста видов пятен).

«Вы заметили, — разводит он руками, — ни одной общественно-значимой фотографии! Когда их все сюда привезли, я был близок к помешательству. Потом подумал, что нет тут ни одного чужого постороннего лица — это все моя семья. Вспомнил про «Зеркало» Андрея Тарковского. Паша Лебешев рассказывал. Тарковский приглашал его снимать фильм о маме, которую под предлогом ремонта переселит в специальную комнату. А Лебешеву велел сидеть в другой комнате и через дырку в стенку снимать их с мамой разговоры. Лебешев безуспешно докапывался: «Про что снимать-то будем?» Но когда решение приобрело еще большую радикальность — режиссер предложил оператору на полтора месяца замереть с камерой в шкафу — они расстались.

Посмотрев этот фильм, я увидел огромной силы его художественное сознание. Тарковский сделал картину о частных формах частного существования в шумном равнодушном к частному существованию веке. Не сравнивая себя ни с Андреем Арсеньевичем, ни с его картиной, я подумал, что хочу сделать свое личное фотографическое «Зеркало».

В осколках этого зеркала отражаются: Татьяна Друбич, Олег Янковский, Александр Абдулов, операторы Юрий Клименко, Павел Лебешев, Вадим Юсов, дети Аня, Митя, Маруся, композитор Энри Лолашвили, режиссеры Андрей Смирнов и Ираклий Квирикадзе, нынешние студенты Соловьева. Фотопробы. Портреты киноперсонажей. Хамдамовская Каренина, подаренная художником Татьяне Друбич, чтобы поддержать ее в минуты роковой растерянности.

О каждом снимке он может рассказывать целые новеллы. Вот этот, например. Хлебосольный Павел Лебешев за домашним столом с опустошенными тарелками. Раздетый. Разморенный. Смотрит в «глаза» объектива удовлетворенно, если не сказать, умиленно: накормил! Соловьев комментирует: «Февральским вечером звонит Паша: «Приезжай немедленно. Наготовил всего, а жрать-пить мне врачи запретили». Я приехал. Он залудил мне две тарелки гениальной солянки. Я ел — он смотрел. Через два дня Паши не стало. Последняя фотография».

Вот еще одна последняя, юсовская. Соловьев рассказывает, что начал снимать Вадима Ивановича на ученом совете на телефон. Тот — яростный враг «цифры» — привычно завозмущался: «Ты охренел? Как ты смеешь снимать завкафедрой операторского мастерства на эту бессмысленную машинку? Сейчас пошлю кого-нибудь на кафедру, принесут тебе хороший фотоаппарат». «Не дергайся, — невозмутимо отвечал Соловьев, — хорошее будет фото. Хорошего разрешения». Фотопортрет, на удивление, в самом деле хороший. И разрешение. И знаменитый юсовский прищур. И короткостриженая благородная седина. И рифмующиеся с ней тревожные белые расплывчатые пятна вокруг.

«Говорили мне тысячу раз, — продолжает свою мини-экскурсию Соловьев, — ты же кинематографист. Не вздумай снимать на мыльницы, айпэды, айфоны. Сплошное барахло выйдет». «То есть вам все равно, на что фото снимать?» — уточняю я на всякий случай. «Теперь получается, что да. Вот это одна из самых первых фотографий. Это начало семидесятых, Севастопольский бульвар в Париже». В общем, красиво. Между домами воздушные прорехи. А снято на допотопную «Смену». «А вот еще важная для меня вещь». — «Тупики?» — «Ну да. Много раз в жизни я ощущал себя в тупике. И каждый раз они бывали разными. Иногда чуть ли не чарующими. Великолепно живописными тупиками. Но от этого не переставали быть тупиками. А тупик, известное дело, не предполагает выхода…» Соловьевские тупики разных цветов тают в расфокусе — не безнадежны, в общем.

А здесь серия «мхов». «Не рассказывал тебе про мхи? — оборачивается Соловьев. — В этот пейзажный сад Сайходзи в Киото меня пристроил оператор Куросавы Асакадзу Накаи, тот, что снимал «Семь самураев». Старый господин заранее предупредил, что идти нужно в назначенный день. В строго определенное время. Подготовиться, так сказать. Он купил правильной старояпонской еды. Приехали. Он говорит: «Ждем. Сейчас выйдет солнце». Солнце его послушалось и вышло. И мы увидели натуральную незыблемую Японию, место уединения и сосредоточия средневековых монахов».

Свет, пойманный в объектив, течет сквозь листву, впитывается многооттеночным бархатом мхов. Каждый ракурс, поворот — новая композиция, зафиксированная и зашифрованная мигом светового луча.

«Давайте не забывать, что кино — изобразительное искусство. А еще фотография, которая движется со скоростью 24 кадра в секунду. Возьмите любой кадр Антониони из его великой трилогии отчуждения, положите ее на монтажный стол: каждый кадр будет произведением искусства». Тут с ним не поспоришь. Тем более что и собрание его — чистое «фотоувеличение»: незначительное, случайное, захваченное врасплох, из которого прорастает столь дорогое сердцу режиссера «чувственное подсознательное».

Среди фотографий уместно смотрятся портреты «неизвестных русских художников». На протяжении многих лет Соловьев отыскивал их в комиссионках, антикварных лавках. По большей части портреты писали крепостные художники. Отсюда и простодушие, и эмоциональная заряженность, и сдержанная суровость матовых изображений. Кажется, этим состоянием, атмосферой потемневших от времени портретов, насыщены ранние чеховско-пушкинские киноработы Соловьева. А ведь состоялись они задолго до его собирательской мании.

Впрочем, на этой выставке вообще не существует вчера и сегодня. Здесь все сейчас. И все живые. И Янковский, точнее, его страдающий Каренин. И Елизавета и Клодиль, выпавшие на этот фотомиг из серебряного времени. Среди скромных образов русской усадьбы обращает на себя внимание молодой помещик, пристально в нас всматривающийся. «Не знаю, чей это портрет, — объясняет САС, — но для себя я определил его как портрет пушкинского Белкина. Помните, когда Пушкина спрашивали, а почему Белкин? Да потому что Пушкин такой прекрасной глупости написать не мог. Вот ведь и всегда замкнутый Баратынский хохотал до упаду над этими «краткими и ясными» «белкинскими» текстами».

САСа всегда удивлял вопрос о его режиссерских предпочтениях: классика или современность? Какая разница! Главное — внутренняя близость. Поэтому в первой «АССЕ» авторитет Крымов читает «Евгения Онегина». Поэтому работа над «АССОЙ-2» шла одновременно с «Анной Карениной».

«Посмотрите на них, — показывает он на лица своих давних знакомцев, — посмотрите, какие они думающие, сомневающиеся, страдающие. Счастливые. Уму непостижимо, с какими прекрасными людьми повезло прожить жизнь. Если всерьез, мы — семья. С этими людьми общались, молчали, обменивались мыслями, чувствами. Это и есть близость. Это моя главная зависимость. Я им не то что благодарен. Я ими жив. И поэтому я не свободен. У Толстого есть мысль о незрелости утверждения об абсолютной ценности свободы. Только когда осуществляется человеческий список своих осознанных несвобод — это и есть свобода выбора».

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera