Сюжеты

Донецкая область. «У нас хорошо считают только лошадей и машины»

Один день с теми, кто знает о бессмысленности войны больше, чем кто-либо еще

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 127 от 12 ноября 2014
ЧитатьЧитать номер
Политика

Зинаида БурскаяКорреспондент

 

Один день с теми, кто знает о бессмысленности войны больше, чем кто-либо еще


Фото автора

— Здесь они!

В десяти метрах от дороги среди деревьев виднеется едва заметный холмик. Несколько энергичных уверенных движений лопатой — ребята снимают первые десять сантиметров грунта. Тела часто даже не закапывают, а присыпают, поэтому дальше поисковики работают медленно и осторожно. Через пару минут на поверхности показывается кусок ткани, в котором угадывается камуфляж.

— Мужики, бахилы надевать будете?

— Погоди, рано пока.

Еще минута. Теперь видны уже подошвы кроссовок и голый череп.

— Это, наверное, не наши. Наши в берцах обычно.

— Августовское захоронение. Летом кто угодно мог в кроссовках ходить. Давайте определим контур ямы, зачистим слой, а там посмотрим.

«Определить контур ямы» — определить, где заканчивается перекопанная земля (то есть та, которую извлекали, а потом обратно засыпали при захоронении) и начинается твердый, нетронутый грунт. Площадь ямы оказывается небольшой. После каждого движения лопатой все четче проступают очертания одного и намечаются контуры второго тела. Лежат плотно, частично одно на другом, валетом.

— Говорили, что здесь четверо должны быть. Значит, если есть еще, они, скорее всего, ниже.

— Ведрус, тут эргэдэшка в кармане!

Ведрус — позывной добродушного пятидесятилетнего, с седой бородой дэнээровца, который сопровождает поисковиков в сегодняшней экспедиции. «Сопровождение» включает в себя как надзирательные (чтобы поисковики с «вражеской территории» не устроили диверсии или не срисовали позиции), так и охранные (например, от агрессии других дэнээровцев) функции. А еще Ведрус периодически выполняет роль сапера.

Дэнээровец честно признается в том, что захоронения могут минировать и «наши», и «ихние». Просит всех отойти подальше, сам лезет в «раскоп» и уже через пять минут убирает извлеченную гранату в рюкзак.

— Все найденные и пригодные для использования боеприпасы сдаю командиру. С ними же еще воевать можно!

Разобраться в том, кто захоронен в могиле, помог приехавший на место глава сельсовета. Он рассказал, что в примерно 7—10 августа украинские военные закопали здесь нескольких дэнээровцев. Перед захоронением военные осмотрели тела, забрали документы и передали их в местный штаб. Но они, как полагает глава сельсовета, были утрачены, когда в этом районе началось отступление украинских войск.

Спрашиваю у поисковиков, что обычно делают, если находят останки сепаратистов.

— Звоним нашему старшему, он связывается с руководством Донецкой республики, дальше принимается решение. Нам, по большому счету, все равно, кого искать и поднимать. Все ж люди!

Но оперативно принять решение не удается. Чтобы не терять времени, ребята решают ехать по следующим «привязкам» (так называют описания мест, где могут быть захоронения). Обнаруженные тела накрывают пленкой и засыпают землей.

— Мы их не можем так оставить. Вдруг их только через несколько дней будут эксгумировать? А тут собаки бегают.

 

* * *

— Когда мы поняли, что будем работать здесь? Когда начался Крым, мы смотрели и обсуждали — не дай бог, — рассказывает Ярослав Жилкин.

Ярослав возглавляет союз «Народная память» — объединение профессиональных исследователей, которые занимаются поиском погибших и пропавших без вести во время Второй мировой. А еще до августа был ответственным секретарем госкомиссии Украины по увековечиванию памяти жертв войны и политических репрессий.

— Весной в комиссию пришел документ на согласование — порядок учета потерь. Не верилось до последнего. Войны еще не было (точнее, мы не знали, что подготовка к боевым действиям уже началась), а документ уже был. В этом документе был пункт, на который я особенно обратил внимание — введение жетонов. Ровно в тот момент я понял, что в нашей армии их до сих пор нет.

За почти 70 лет, которые прошли с окончания Великой Отечественной, отношение к личному составу в постсоветских армиях мало поменялось.

— У нас хорошо считают лошадей и машины. А остальное — «бабы еще нарожают».

Кто должен заниматься поиском погибших и пропавших без вести на территории противника — вопрос открытый. Самопровозглашенные республики не пустили бы на свою территорию военных, но согласились на работу гражданских.

Украинские поисковики начали работать в самом начале сентября — когда появилась первая информация о перемирии. С тех пор вывезли с территории ДНР больше 160 тел. Сколько еще осталось — никто не берется даже предполагать.

— Мы уже отработали в тех местах, где были самые большие потери, — Саур-Могила, Иловайский котел. Теперь пошла более кропотливая методическая работа. Масса времени уходит на то, чтобы хотя бы разыскать захоронение. Бесконечные опросы свидетелей. Нас еще не везде знают и не все идут на контакт. По предыдущему опыту отлично знаю — хорошо, если хотя бы один человек из двадцати сможет дать точную информацию.

Работа поисковиков не ограничена выходными, праздниками и Трудовым кодексом — только длиной светового дня. Лазить в темноте по полям и посадкам почти так же опасно, как пытаться ночью ездить через блокпосты.

Иногда случаются невыезды — когда пошел проливной дождь, сломалась единственная машина или день пересменки — которую здесь, как и в армии, называют ротацией.

Каждому выезду предшествует тщательная подготовка и масса согласований. Никто не поедет в абстрактное поле или посадку наобум, нужны более или менее точные привязки. С ДНР согласовывается точный маршрут, количество заезжающих человек, места работы — на предмет разминированности. Плюс нужно сделать так, чтобы по дороге не попасть ни под свой, ни под чужой огонь.

Из спецсредств — белый микроавтобус с красным крестом и надписью «Груз-200» под стеклом, бахилы, резиновые перчатки, мешки для останков и бальзам «Звездочка» — его закладывают в нос, чтобы перебить запах.

— Конечно, все едут работать сюда только по собственному желанию, — говорит Ярослав. — Еще недавно ребят даже страховать отказывались — ну правильно, зачем страховка тем, кто по своей воле едет в АТО? Сейчас у нас 37 человек в активе. Больше и не надо — все равно у нас всего одна машина, да и то не наша. Если хозяин ее заберет, нам просто не на чем будет работать.

 

* * *

Эксгумация. Толя оформляет документы, описывая все отличительные признаки, которые могут помочь в опознании останков

Едем проверять еще одну «привязку». Село Зеленое, в котором поисковики обнаружили останки дэнээровцев, как и Червоносельское, в которое мы направляемся сейчас, находятся совсем недалеко от Иловайска — в этом районе в конце августа шли кровопролитные бои, которые изменили ход войны и позволили сепаратистам получить контроль над территориями на юге Донецкой области.

Места, которые еще несколько месяцев назад были на передовой, сегодня стали глубоким тылом. Разрушены дома, разбиты дороги. Оставлены блокпосты. Мешки с песком, из которых сложены заграждения, постепенно разрушаются на солнце, желтый песок высыпается на раздавленный гусеницами, покрытый масляными пятнами асфальт.

На окраине Червоносельского, в балке, должна быть братская могила на десять человек — это вся информация, более точной привязки нет. Старший поисковой группы Толя созванивается с одним из воевавших здесь бойцов. Тот еще раз подтверждает по телефону: да, было 10 тел, лежали рядом с пожарной машиной на окраине села. Потом пришли русские, сказали — оставляйте и уходите, мы сами похороним.

Сгоревшей «пожарки» на окраине Червоносельского нет — ее уже давно распилили на металлолом, как и разбитые грузовики, БТРы и танки, которые стояли здесь же. По холмам и оврагам, что поисковики облазили в поисках захоронений, до сих пор валяются упаковки от российских сухпайков. По окраине села — личные вещи украинских бойцов. Поисковики собирают все, что может помочь в поисках пропавших без вести, — обгоревшие пластиковые карты, остатки подписанных бронежилетов, касок и одежды, записные книжки.

Кто-то приносит ржавый кусок металла — это с Великой Отечественной, сразу определяют поисковики. Находки вообще часто пересекаются.

— Крест, свежая могила почти на самой границе с Россией, — рассказывает Ярослав. — Дэнээровцы говорят: «Ваш». Начали работать — там костяк 70-летней давности. Фортификация-то не изменилась. Те же самые господствующие высоты. Видимо, наши военные копали по старым окопам, вот и нашли тех, кого в этих же окопах и прихоранивали еще тогда.

Братскую могилу найти так и не удается. Такое бывает. Случается, что находят уже раскопанные. Со стороны ДНР ведь тоже работают поисковики — в том числе те, кто до войны занимался захоронениями Второй мировой.

Возвращаемся в Зеленое. В ДНР сказали, что не могут найти машину, чтобы вывезти останки своих погибших, и попросили сделать это украинских поисковиков. Ребята эксгумируют тела и везут в Калининскую больницу в Донецке. Поначалу пьяные работники морга не могут понять, что происходит: почему украинцы свободно перемещаются по Донецку и привозят им останки дэнээровцев. Но разобравшись, в чем дело, благодарят, а некоторые даже пожимают руку.

 

* * *

Ярослав Жилкин. Фото: Евгений ФЕЛЬДМАН — «Новая газета»

Никто не знает точно, сколько человек уже погибло в этой войне, — ясно только, что с обеих сторон счет идет на тысячи. Точно неизвестно, сколько находится в плену, сколько — пропало без вести.

— Сейчас все пытаются использовать эти страшные цифры в своих интересах. Идут громкие расследования, заявления, пропаганда, политическая борьба — на крови она становится безгранично пошлой и низкой. Я много работал по Второй мировой, сравнивал документы разных стран, касающиеся конкретных этапов боевых действий, — все всегда врут. Завышают достижения, занижают потери. То же и здесь, — рассуждает Ярослав. — По официальным данным, с украинской стороны погибло около тысячи человек. 37 из них — из моего города, из Кривого Рога. А теперь сравните: за 10 лет афганской войны город потерял 54 человека при общих потерях советской армии в 15 тысяч человек. Так всегда бывает с цифрами потерь. Когда закончилась Великая Отечественная, первую цифру озвучил Сталин — 4 млн человек. Потом 7 млн. Хрущев сказал — 20 млн, а Горбачев — 27 млн. И мы точно знаем, что даже эта цифра не конечная, есть большое количество погибших, данных о которых нет в ЦАМО (Центральном архиве российского Минобороны.З. Б.). Здесь тоже не все добровольческие батальоны знают, сколько точно человек у них воюет. Плюс этот военный туризм — приехать пострелять на выходные.

— Важно ли знать точные цифры?

— Да. Нужно знать и помнить. Это этап осмысления.

— Они кого-то чему-то могут научить?

— Честно? Не знаю. Меня события Второй мировой научили. Когда начал заниматься поисковой работой, стал иначе на это смотреть. А когда свои дети появились, начал по-настоящему ценить человеческую жизнь.

— Как можно повлиять на происходящее?

— Начать с себя — взять себя в руки и успокоиться. Потому что то, что мы сейчас наблюдаем, — это истерика, со всех сторон. Ненависть, злость, ярость, неприятие инакомыслия — со всех сторон, я подчеркиваю. Что происходит? Одни говорят, что в России и на Донбассе одни дебилы и пьяницы, другие — что в Украине только фашисты и бандеровцы. Оболванивание и навешивание примитивных ярлыков. Это обесчеловечивание.

Когда я делал фильм о Холокосте, я долго не мог понять, как можно было убивать еврейских детей. Мне объяснили в Яд ва-Шем (национальный мемориал Холокоста в Иерусалиме.З. Б.): когда ты заходишь на кухню и видишь таракана, ты его раздавишь, не разбирая, маленький он или большой — такое было отношение. То же и тут. И когда я читаю комментарии в интернете про погибших на Донбассе детей в духе «так им и надо, родители — «вата», на референдум ходили»… Это истерика и испуг, с одной стороны. С другой — очень опасная тенденция.

— Что делать с диванной армией?

— Что-то кому-то объяснять — бесполезно. Я призываю всех, кто в силах, — просто не спорить. Не обзывать. Не навешивать ярлыки. Потихоньку это может сойти на нет, если мы перестанем обвинять друг друга. Хотя я вижу, что мы еще не наигрались в войну. Пока мы не «наедимся», не «умоемся кровью», пока не почувствуем трагедию куда более масштабную, нежели уже пережили, отрезвления не произойдет. Может быть, я сгущаю краски, но мне кажется, так и будет. Человеческая жизнь за этот год обесценилась почти до нуля.

Спрашиваю, поменялось ли что-то в отношении к войне у Ярослава после первого посещения зоны АТО.

— Это была одна из первых поездок на Саур-Могилу, проезжали мимо села, большая часть хат раздолбана и сожжена, много разбитой и сгоревшей техники… У сгоревшего дома сидела женщина. Кто-то из нас махнул ей рукой. Она никак не отреагировала, просто проводила нас пустым взглядом. И что-то в ее взгляде было такое — даже не отчаяние, а полная безысходность. Я его на всю жизнь, думаю, запомнил. Просто в тот момент я понял, что случилось. Катастрофа случилась.

 

Амвросиевский район Донецкой области

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera