Сюжеты

Иван ВЫРЫПАЕВ: «Режиссеры ставят не пьесы, а себя»

Худрук «Практики» — о том, почему он больше не пьет, событиях десятого сезона и роли культуры

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 129 от 17 ноября 2014
ЧитатьЧитать номер
Культура

Марина Токареваобозреватель

 

Худрук «Практики» — о том, почему он больше не пьет, событиях десятого сезона и роли культуры

Сергей АВДУЕВСКИЙ / ИДР-ФОРМАТ / ТАССИван Вырыпаев еще вчера — пришлый в столицу иркутянин, сегодня — гражданин мира; ставит в разных странах, сосредоточенно живет своей жизнью, вызывая в узких кругах ограниченных людей смешанные чувства — от экстаза до вражды. Его голос в современном театральном раскладе, может быть, не самый громкий, но звучащий с последовательным, тихим упорством: начиная с «Бытия № 2», затем в «Июле», теперь в «УФО» Вырыпаев сценой ищет Бога; «шарит» на дне тем, слов, не побоюсь сказать, во Вселенной.

Ему недавно исполнилось сорок, а «Практика» — на пороге десятилетия…

 

— Иван Вырыпаев — художественный руководитель «Практики», драматург, режиссер, актер, йог… Как продолжить ряд?

— Я драматург все-таки. Пишу пьесы. Хотя сейчас неблагодарное время для драматургов…

— Почему?

— Потому что театр — режиссерский. Они не пьесы ставят, они ставят себя.

— Себя в основном ставит ваше поколение.

— Ну почему? Это началось еще во второй половине XX века; появились мощные режиссеры, и в какой-то момент они оказались сильнее, интереснее как личности, чем драматурги.

— Помню, вы как-то сказали, что нынешние задачи театра вас вообще не интересуют, что он сегодня существует для социальных функций, акционизма. Так для чего сегодня театр?

— Для того чтобы мы могли развиваться эволюционно. Ключевая цель искусства — образование. Знание о себе и о мире. Ты отвечаешь на внутренние вопросы не просто интеллектуально, а именно чувственно. Смотришь на разные вещи с разных перспектив. Поэтому театр нужен и политический, и социальный, и критический. И развлекательный тоже: человеку иногда необходимо просто выбросить эмоции.

В театре есть живая энергия. Он происходит здесь и сейчас. Здесь, с этими людьми, ты что-то понял, почувствовал, проанализировал. И все же, хотя роль театра в нашей стране выше, чем в Европе, и уж точно выше, чем в Америке, все равно она недостаточно высока.

— Как и роль культуры…

— Да, культуру мы страшно недооцениваем. Для большей части людей, в том числе бизнесменов и политиков, она является чем-то прикладным. Они просто не понимают ее влияния. А влияние это такой силы, что сказывается и на бизнесе, и на политике, и на всей жизни. Просто оно не так явно проявлено, не сиюсекундно.

— «Практика» обитает на Патриарших, в самом сытом районе Москвы. Люди, о которых вы говорите, тоже сыты. Эта сытость концептуально вас как-то формирует, влияет на театр?

— Но к нам же приходят не только жители района! Со всей страны люди приезжают. Перед каждым спектаклем кто-нибудь кричит: «Я из Новосибирска приехал!» — и если билетов нет, его проводят. Это правило.

Сюда приходят и голодные, и сытые. «Практика» — театр максимум на 120 человек. Это если на ушах висеть. Маленькое тесное помещение, зимой даже не выйдешь покурить. Сюда ходят только из-за контента. Но наши зрители — это так называемый «креативный класс». Они оказывают большое влияние на других. К нам на премьеры приходят руководители банков, крупные бизнесмены, участвуют в дискуссиях.

Билеты у нас не дешевые, но и не самые дорогие, можно купить и за тысячу рублей билет. Плюс — у нас есть двенадцать приставных мест и десять студентов на подушки всегда садятся, значит, 22 человека мы пропускаем бесплатно.

А вообще-то я думаю, что за получение знаний нужно платить. Когда я иду на йогу, я плачу. Когда я еду на ретрит, я плачу. Отдаешь, чтобы получить. Например, у меня жена занимается психологией. Она, допустим, знает: через полгода приедет какой-то психолог американский, это дорого. Но там очень интересно. Она начинает откладывать деньги, копит, готовится. Мы же когда в бар приходим, полторы тысячи спускаем на раз…

— Ходите в бары?

— Я спиртное не пью, поэтому мне в баре особо делать нечего. Когда-то очень много пил, и вообще я в душе алкоголик. Но уже лет семь не пью. Пива иногда могу выпить бокал, но очень редко.

— Программный выбор?

— Ну да. Я не против алкоголя, у меня просто нет времени и сил на это. Алкоголь очень сильно снижает энергию и концентрацию. Вываливаешься из формы.

— Для чего концентрация?

— Я же играю много. И пишу. У меня должен быть четкий ум. Моя работа зависит от моей формы. Весь день я работаю, вечером у меня спектакль. И в жизни я хочу быть трезвым человеком, принимающим здравомыслящие решения. Я не хочу ходить по жизни пьяным.

— Многие люди, мужчины, да и женщины алкоголем стремятся заглушить «невыносимую легкость бытия» — остроту сознания. Вам она не страшна?

— Я уже проживал такую жизнь. Приехал в Москву в 2001 году и до 2006-го каждый день выпивал 50–100 граммов коньяка. Не валялся пьяным, но пил. И ничего хорошего в этом не вижу. Ты — как во сне. Мне просто не хочется, чтобы моя жизнь проходила во сне.

— Означает ли это, что вы уже ответили себе на вопрос: кто вы, зачем вы?

— Да, я себе ответил. Я понял, что театр — мой учитель и моя жизнь. Я как-то раньше с этим спорил, сейчас я это с благодарностью принял.

Есть такое племя шипибо в Перу, они говорят, что у каждого человека свое предназначение, своя функция, и если он ее не выполняет, его трясет. Я знаю, что меня трясет, когда я делаю одновременно слишком много дел. Я — не руководитель театра в прямом смысле слова. Когда я сижу, пишу пьесу, чувствую, что я на своем месте, когда со студентами работаю, мне хорошо. Когда ставлю — нормально.

Но когда занимаюсь бизнес-делами, я не вполне, не до конца на своем месте. С другой стороны, мне это нужно, поскольку мне театр этот очень дорог.

— Как на вас влияет контекст?

— Да, тревожное время. И оно накрыло именно сейчас, когда у нас в «Практике» такие появились возможности, пришли такие люди с такими планами! Все сейчас замирает, останавливается. Ничего невозможно осуществить, потому что у нас — санкции…

— Что за планы?

— Приходит много людей бизнеса, которые искренне говорят: «Давай будем помогать!» Речь идет об образовании. Мы на самом деле забыли, для чего оно нам. Чтобы понять, в чем смысл жизни.

Но когда стагнация начинается, от цензуры до военных действий, люди, у которых есть деньги, думают: «А нужно ли вообще сейчас куда-то вкладывать что-либо? Неизвестно, закроется — не закроется…» На всех уровнях все останавливается.

Есть очень интересный проект, его и департамент одобрил: «Артерия» — развитие удаленных районов Москвы. Но все уперлось в то, что сейчас любые долгосрочные инвестиции психологически притормаживаются. Любой бизнесмен подумает, стоит ли ему тратить миллиона два долларов, а может, вообще отсюда рвануть. Общее состояние остановки. И это влияет на всех.

— Тем не менее вы остаетесь здесь?

— Я остаюсь здесь. Я для себя решил: есть какие-то границы, если их перейдут, буду уезжать. Например, у меня жена — гражданка другой страны, Польши. Если я почувствую, что я отрезан, физически отрезан от информации, а моя дочь и жена не будут чувствовать себя здесь в безопасности, я уеду ради них. Если я увижу, что уровень национализма и фашизма в стране достигнет такой степени, что я уже не смогу продолжать свою работу, я тоже уеду.

Моя семья может жить достаточно аскетичной жизнью. Мы нетребовательны. Мы ко многому можем привыкнуть. Но я очень хочу дать дочке живое качественное образование. У меня есть возможность в других странах работать. Но я не хочу уезжать, я хочу работать для этой страны.

— Московская власть вас поддерживает?

— Знаете, я год назад оказался в Нью-Йорке, поставил у Михаила Барышникова «Иллюзии», поездил по Америке и очень «заценил» свой театр «Практика», очень! В Америке государство никаких денег ни на театр, ни вообще на культуру не дает. Нет там министерства культуры.

А мне, моему маленькому подвалу, департамент дает миллион долларов в год. Когда я Барышникову об этом рассказываю, он на меня смотрит и говорит: «Ну, Иван, мне этот миллион еще нужно найти!» В Америке такой театр, как «Практика», совершенно невозможен. Или зал должен иметь 250 мест, и тогда у тебя репертуар должен быть другой. У них это называется «синие парички», зрители с подкрашенными волосами, другое поколение, другая драматургия. Либо это — OFF-OFF. Есть, конечно, мой любимый Public Theater, многоуровневый большой театр, в Нью-Йорке, где и гранты, и поддержка бизнеса… Но таких в Штатах всего несколько на страну. Мы очень конструктивно сотрудничаем с департаментом культуры. Люди в этом нынешнем департаменте что-то делают, происходит какое-то развитие. Я в любом случае всегда выберу развитие.

— Вы работаете со студентами — где?

— Везде! У меня нет своего курса. Я преподаю в ЦИМе, читаю лекции, езжу по разным городам, по Европе. Занимаюсь со своими актерами. Я люблю студентов. Когда учишь, сам учишься. Занятие педагогикой мне интересно и меня развивает.

— Свое кредо можете сформулировать?

— Развитие себя и окружающих — вот кредо. А что такое развитие? Раскрытие собственного «я», выход из всех блоков, о чем писал Юнг, выход из своих страхов. Только таким образом можно изменить ситуацию вокруг. Освободиться от рабства. Русское ментальное рабство я очень сильно ощущаю в себе…

— В генах?

— Да! Мой род — сибирский, каторжный. Состояние раба — внутри, раб не может другому человеку позволить быть таким, какой он есть.

У нас ведь в стране так: если мне не нравится то, что вы делаете, я моментально хочу вас запретить. Как, например, с запретом мата. Ну не любите вы мат, ну так не ходите на такие спектакли, где он есть, и детей своих не водите. На афише должно быть обязательно предупреждение: «нецензурные выражения», 18+. Но зачем запрещать? Не ходи, да и все. Раб не может другому позволить быть «другим».

— Ну да, самое трудное — признать других другими.

— Но это первый шаг к освобождению от рабства. Потому что раб привык все время в кандалах быть, они у него и внутри. Это и меня самого касается. Как я быстро говорю «нет»! Как мы быстро говорим «нет». Когда тебе человек что-нибудь рассказывает, а ты внутри уже говоришь «нет». Ты выслушай его, пойми этого человека!

— Почему ваш спектакль «УФО» переехал в другой театр?

— Он не переехал. Он попробовал расширить свое пространство. Но мы уже вернулись обратно, потому что выяснилось, что дома лучше.

— Чем будет отмечен десятый сезон «Практики»?

— Он должен быть самым сильным в истории этого театра, если все получится. Держу кулаки. Четыре премьеры. Проект «Фолькер Шмит», режиссер и драматург из Австрии, звезда, мы смогли его заполучить с помощью «Райффайзенбанка» и Австрийского культурного форума.

Потом проект «Этика Станиславского». Ребята из «Т-9» мне принесли, Ваня Пачин, мы почитали, и я подумал: «Замени слово «театр» на слово «жизнь», и ты получаешь гуру-месседж: хватит с грязными ногами входить туда, куда вы не должны входить!» И все это с юмором.

Казимир Лиске с Дмитрием Брусникиным ставит сумасшедшую совершенно вещь — «Письма Гектора». У Гектора убили дочь, убийца в тюрьме пожизненно; отец и убийца стали переписываться. Пятнадцатилетняя документальная переписка о тотальном прощении. В Нью-Йорке радио по этим письмам сделало передачу, а Кэс ехал в машине, услышал… Добыл и привез эти материалы. Невероятно глубокая, очищающая, расширяющая сознание история.

И кроме того, я поставлю свою пьесу, которую написал для Deutsches Theater, «Невыносимо долгие объятия». В Берлине премьера в марте, а после этого у нас, наверное, в апреле. Четыре персонажа, мой опыт, их отношения…

— А дальше?

— Сейчас передо мной огромный объем дел: создание фонда при театре. Еще мы надеемся получить дополнительное помещение. Нужно сделать капитальный ремонт, который еще не начался, и еще многое-многое. И все это за оставшиеся полтора года моих договоренностей мне не успеть сделать. Так что пока я еще работаю в театре. Но я точно не собираюсь быть вечным руководителем; как только выполню намеченные дела, передам театр другому, более достойному. Мне исполнилось сорок лет. Чувствую, я на пике формы, моя работа — это мой опыт, мое развитие, моя практика. Но в душе я, конечно, мечтаю о более спокойной жизни.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera