Сюжеты

«Я бы сказала — святая»

3 января не стало Елены Цезаревны Чуковской

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 1 от 12 января 2015
ЧитатьЧитать номер
Общество

Ирина ЛукьяноваНовая газета

 

3 января не стало Елены Цезаревны Чуковской

РИА НовостиПубликатор литературного наследия своего деда, Корнея Ивановича Чуковского, и матери, Лидии Корнеевны. Химик по профессии, Елена Цезаревна посвятила свою жизнь кропотливой научной и издательской работе, служению русской литературе.

О своей более чем полувековой дружбе с Еленой Цезаревной рассказывает английская журналистка Сильва Рубашова.

 

Работа и долг

Мы с Леной познакомились в Крыму, в 1959 или 1960 году, в ялтинском Доме творчества возле площадки по пинг-понгу. Я ее называю Леной, а не Люшей, потому что она именно так представилась. О том, что она Люша, я узнала впервые, только приехав к ним в Москву, — так ее называли Лидия Корнеевна и Корней Иванович. Но для меня она так и осталась Леной. А тогда Лена выиграла партию в пинг-понг и пригласила меня с ней сразиться, с тех пор мы и подружились. Мы часто встречались: она приезжала ко мне в Ленинград, я к ней в Москву, мы вместе ездили по разным городам и весям — были в Пицунде, Киеве, в Одессе, Севастополе, Херсонесе…

Она всегда и везде была собой — очень искренняя, очень доброжелательная. В ней было — странное сегодня слово — неуемное благородство. Была безупречность. Удивительная работоспособность.

Начиная с 1991 года я часто живала у них. Лене приходилось ухаживать за Лидией Корнеевной, которая была совершенно не приспособлена к быту. Люша и сама была не очень к нему приспособлена, ей было жаль тратить на это время. Но если Лидия Корнеевна в двенадцать ночи вдруг заявляла: «Люшенька, тебе не кажется, что меня надо покормить на ночь?» — Лена отправлялась на кухню и готовила маме поздний обед. А сама она в этот день работала с утра до вечера. Лидия Корнеевна в двенадцать ночи обычно заканчивала свою работу: она диктовала. Но вставала она поздно, около часа дня. А когда вставала Лена, я не знаю: когда бы я ни вышла из комнаты, она уже сидела за столом с карандашом, лупой, в очках — и работала. У нее всегда на первом месте были работа, долг.

Она была очень справедливым человеком и, я бы сказала, отважным. Ей приходилось делать многое (известно, как они отвоевывали право на музей в Переделкине). В ней была невероятная чуткость, которую она никогда не показывала, но она чувствовалась. И была она очень щедрой: об этом знаю потому, что она иногда через меня — и, я уверена, через других тоже — финансово помогала разным людям, особенно имеющим отношение к литературе, музеям, русской культуре.

О ней я не могу сказать ни одного плохого слова — только снять шляпу перед всеми ее достоинствами.

 

Переписка

Справка «Новой»

Сильва Рубашова (по второму мужу — Эльдар) прошла через ссылку и тюрьму, занималась диссидентской деятельностью, эмигрировала в Израиль, переехала в Великобританию. Работала в литературном отделе ВВС. Литературный псевдоним — Сильва Дарел.

 

Я уехала из России в 1965 году, но мы все время переписывались. Мы с Леной очень долго не виделись — целых 26 лет и впервые встретились в 1989 году, когда она приехала ко мне в Лондон на две недели. Это был ее первый выезд в так называемую капстрану. Нам было очень хорошо вдвоем — как будто и не было перерыва в четверть века. Потом я начала часто ездить в Москву, потому что работала для телевидения ВВС, останавливалась у Чуковских и узнала эту семью изнутри — не по литературной части, хотя с Лидией Корнеевной у меня были общие литературные дела: я в то время переводила на английский язык первый том ее «Записок об Анне Ахматовой». Но с Леной у меня литературных дел не было, хотя она пересылала мне верстки всех книг, которые выходили у нее в Москве. На этой почве мы очень часто ссорились по скайпу — чуть не до криков: я вылавливала у нее ошибки, а она считала, что после нее ошибок быть уже не может. Она действительно была очень грамотным человеком — но ведь к своему тексту, наверное, уже привыкаешь и не замечаешь самое элементарное, как, например, пропущенную букву. И когда я ей об этом говорила, она всегда сердилась и говорила: вот, ты блох ловишь!

 

Под портретом Сталина

Потом она приезжала ко мне еще раз, уже после смерти Лидии Корнеевны, в конце девяностых. Общались мы постоянно. У меня сотни ее писем, я все их сохранила. У нее мои тоже сохранились. Какую-то часть моих писем она вернула мне: она хотела, чтобы я продолжила свою книжку1Сильва Дарел «Воробей на снегу». М., Слово, 1992 (автобиографическая книга Сильвы Рубашовой о детстве и юности).. У меня давно уже вышла первая книжка, а она уговаривала меня все эти годы, чтобы я написала продолжение, потому что первая книжка — полудетская такая, она кончается смертью Сталина. А дальше тоже было много разного: в моей жизни такая амплитуда — то вверх, то вниз. Она мне даже переслала те мои письма, которые считала возможным включить в таком виде в книгу.

Мы общались и по телефону — как-то это проскакивало, хотя в то время, когда Лидию Корнеевну исключили из Союза писателей, не проходили ни письма, ни телефонные звонки. Но всегда кто-то ездил в СССР, сейчас уже можно спокойно об этом говорить. Я знала людей из Англии, Голландии, Франции, которые ездили туда и были готовы провезти письма. Я посылала и лекарства. И это уже были не такие верноподданнические письма, как мы обычно писали по почте, — потому что иначе бы письмо просто исчезло. Я обычно начинала свои письма: «Над всей Испанией безоблачное небо...» Ну чтобы даже если цензор сунет нос — то все выглядело невинно.

Вот этой осенью, заболев, она из больницы прислала мне два небольших, но очень показательных письма — в этом Лена вся. В больнице ей дали айпад, но она его не освоила — не знала, как ставить запятые и заглавные буквы, — и вот она пишет все на одной странице, почти без пробелов, без единого знака препинания. Это письмо от 28 ноября: «Я в больнице на Каширке. На следующей неделе будет операция. Больница самая лучшая у нас. Когда меня сюда привезли на «скорой» и посадили записать в книгу прибывших, я подняла глаза — передо мной висел портрет Сталина в календаре. Я стала возмущаться, что принимают под портретом преступника, — а ведь это наша лучшая больница с лучшими врачами и чудесными сестрами. Пропала наша Россия, в ней все перемешано. В моей отдельной чудесной палате нет полотенец, туалетной бумаги, градусников, все надо приносить с собой. У меня есть все — принесла Марина2Марина Дмитриевна Чуковская, племянница Елены Цезаревны.. Но люди едут сюда со всей страны: это главная наша больница, а им еще срезали бюджет вполовину. Мне все привезли. Но когда меня везут по коридору, я вижу очереди несчастных, усталых больных с сумками и ужасом в глазах».

А последняя записка от нее: «Операция будет во вторник. В субботу мне сюда прислали верстку маминой последней книги, и я стараюсь ее прочесть, внести поправки. Каждый день приезжает моя приятельница и помощница по предыдущим книжкам, я ей диктую исправления. Постараюсь успеть. Осталось у меня всего два дня».

В этом — вся Елена Чуковская. Святая, я бы сказала.

О современной России она со мной не говорила. Тут я поднимаю руки: я настолько не понимаю, как в наше время, в XXI веке, возможны такие кошмары. Для меня то, что она пишет про Каширку, — это предельный ужас. Но она в целом очень пессимистично отзывалась о сегодняшнем дне. В какой-то момент я собиралась поехать к ней просто повидаться. Летом она впервые сказала, что у нее низкий гемоглобин, я посылала ей какие-то якобы чудодейственные препараты, чтобы восстановить кровь. А оказывается, у нее уже был рак, о котором никто не знал. Я подумала, что мне надо просто поехать, посмотреть на нее, узнать, нельзя ли вывезти ее куда-нибудь, чтобы поставить диагноз и назначить лечение. Я хотела отвезти ее либо в Израиль, либо в Германию, но она уже была в таком состоянии, что не хотела говорить об этом. Но она была очень пессимистично настроена по поводу моего приезда. Она сказала — тебе лучше не ехать, не порть себе впечатление. Хотя что мне его может испортить? Я сама в ссылке была, в тюрьме была и уехала не от хорошей жизни, а спасая свою шкуру.

 

Хоть что-то сохранить

В те времена и страх мы испытывали, и отвращение… и было понимание того, что ты мало чем можешь помочь, но должен хоть что-то сохранить. Я помню, как мы с Леной занимались стихами Цветаевой и Мандельштама. Она знала стихи, а у меня на работе была очень верная машинистка. (Я знаю, что в Москве, в музее Цветаевой, есть наше общее с Леной детище — книга, которую я туда передала: стихи Цветаевой, отпечатанные в нашем институте верной моей машинисткой, переплетенные верным знакомым переплетчиком.)

Мы занимались этим ради сохранения какой-то малой части культуры, которая в те времена совершенно пропала: текст со словом «Мандельштам» или «Цветаева» тогда немыслимо было напечатать. И Пастернака печатать нельзя было. Но я думаю, Лена даже не посвящала меня во все свои дела. Я думаю, что она многим занималась, мне же известно только то, что мы делали вместе.

 

Рукопись и часовой

Когда поминают Елену Цезаревну, часто слышно слово «подвиг». Но ведь и Лидия Корнеевна, и Лена совершали подвиг, потому что в стране, какой она была, было очень страшно: загреметь в тюрьму ничего не стоило. Пока дед, Корней Иванович, был жив, еще что-то можно было себе позволить, но потом уже нет.

Помню, как вывозила «Софью Петровну». Я договорилась, что рукопись вывезут через израильское посольство. Однако ее как-то надо было провезти туда, а у входа стоял советский часовой с ружьем при будке. Ему надо было сказать, к кому идешь, а он уже докладывал кому следует. Я знала, что самой мне рукопись за границу не увезти: в аэропорту досматривали очень бдительно, каждый корешок книжки разворачивали и вытряхивали — не дай бог, какая-то бумажка там попалась. Я точно знала, что «Софью Петровну» мне не вывезти, к тому же Лидия Корнеевна дала мне экземпляр со своей правкой: ее рукой там были сделаны сноски и поправки.

Я созвонилась с посольством, там мне сказали, в какое время подъехать на такси к воротам посольства. Мы с Леной поехали, у меня на груди рукопись «Софьи Петровны». Лена более конспиративно подошла к этому делу. Я думала, мы остановим такси прямо около этого часового, я увижу, как из посольства выходит культурный атташе, с которым мы договаривались, и я кинусь ему на грудь, а Лена уедет. Она же мне сказала — давай сделаем так: остановим такси, не доезжая до ворот посольства, чтобы часовой не обратил на нас внимания, и оттуда посмотрим, идет ли твой атташе. Если идет — то ты выскакиваешь из такси, но не около часового, а идешь по улице, как прохожая, и уже потом к нему кидаешься. Она была предусмотрительной даже в таких мелочах. …Она все это подготовила, мы так и сделали: я выскочила, таксисту она сказала — как только выйдет моя подруга, вы сразу поезжайте. Я бросилась на грудь этому первому атташе, он меня как бы обнял. На это в изумлении смотрел часовой, но уже не мог вырвать меня из-под обхвата этого культурного атташе, и тот увел меня в посольство. Потом рукопись вывезли и отдали мне ее в Иерусалиме — я ее там перепечатала. Я передала ее профессору М. Фридбергу, и в том же 1965 году ее напечатали в двух номерах «Нового Журнала».

Подвиг — это если ты посвящаешь свою жизнь чему-то. А она посвятила свою жизнь работе — и у нее ни на что другое времени не было. К примеру, у меня был приятель Лев Шилов3Лев Шилов (1932—2004) — писатель, искусствовед, архивист, директор Дома-музея Корнея Чуковского в 1996—2004 гг., и когда я как-то приехала в Москву, мы с Леной поехали навестить его на даче — на катере по Москве-реке. Я любуюсь берегами, всем, что вокруг меня, а Елена Цезаревна сидит и правит корректуру. Вот это и есть подвиг, я думаю, об этом люди и говорят.

Я ее очень любила, гордилась ею, гордилась нашей дружбой, и мне ее страшно не хватает.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera