Сюжеты

Дитя Афродиты

Он был всемирным артистом, пел по-английски, по-немецки, по-итальянски, но в его песнях всегда сохранялось тепло Средиземного моря и ширь его мягкой души

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 8 от 28 января 2015
ЧитатьЧитать номер
Культура

Алексей ПоликовскийОбозреватель «Новой»

 

Он был всемирным артистом, пел по-английски, по-немецки, по-итальянски, но в его песнях всегда сохранялось тепло Средиземного моря и ширь его мягкой души

AFP / EAST NEWS

Огромный дядька, сто кило веса в обширном теле, густая черная борода, черный балахон до пят, черные веселые глаза — и голос, наполненный светом и солнцем. Я не знаю другого голоса такой же легкости и такого же полета. Он был эмигрантом в молодые годы, страдал от влажной зимы в Париже и, тоскуя, истово взлетал голосом в небо, чтобы устремиться туда, где в живом тепле его родной Греции нет ни времени, ни обузы. Но в его тоске, как и во всех других его чувствах, никогда не было ухода за грань, выхода за предел — ему была дана гармония состояний. И он это знал.

Демис Руссос всегда пел с улыбкой на губах. Там, где другие забирались вверх с искаженным от усилия лицом, он выпускал голос из своей огромной грудной клетки — и голос летел сам собой в волшебные пределы. Там, где другие ломились в стену и головами бились о двери, он царственно поднимал руку в широком свисающем рукаве своего роскошного одеяния — и распахивалось небо. Эксцессы, катакомбы и края были не его территорией, весь он был в солнечной середине жизни. В его черных глазах было что-то такое, что присуще Греции, несмотря на все повороты ее судьбы: тепло, дружелюбие, мягкое веселье, ласковая приязнь.

Он начинал в рок-группе Aphrodite’s Child, в которой играли три греческих студента, один из которых потом стал преподавателем античной литературы в Сорбонне, а другой — всемирно известным композитом Вангелисом. Каждый из этой тройки эмигрантов, отказавшихся возвращаться в Грецию военного переворота и «черных полковников», пошел своим собственным путем, — но только Руссос сохранил в себе веселую легкость и хипповое чувство любви ко всем вокруг себя, которое так хорошо слышно в его музыке. Он был греком с итальянскими и турецкими корнями и впитал в себя средиземноморскую радость жизни. Эпикуреец, гурман, ценитель хорошего греческого вина, помнивший детской памятью Египет, студент революционной Сорбонны 1968 года, видевший баррикадные бои и лозунг «Если не знаешь, что делать, поджигай!» на стенах, но не способный на резкий жест и грубое слово, мужчина, влюблявшийся в женщин разных стран и говоривший на их языках, — этот огромный человек с прекрасным голосом как будто соединял в себе и в своей жизни все человечество.

Каждое его явление само по себе было ярким представлением. Черный шелк его рубашек изящно гармонировал с розовым жилетом, а массивное ожерелье на груди было достойно жреца солнечной религии, не требующей жертвоприношений. Цветные стеклышки, которые были нашиты на края его накидок, переливались. На запястье сиял золотой браслет с античной камеей. Он раскачивался, сидя за роялем, его широченная ручища скользила по клавишам, и он улыбался, говоря улыбкой и черными глазами грека, что мир прекрасен. Было в его улыбке удовольствие жить и петь и еще — наивное, мягкое удовольствие от самого себя, от своей силы и мощи, от своей окладистой бороды и черных глаз и от своего воздушного голоса, который он без усилий отправлял выше и еще выше, когда казалось, что выше уже нельзя. И как же ему тогда хлопали!

Он был всемирным артистом, пел по-английски, по-немецки, по-итальянски, но в его песнях всегда сохранялось тепло Средиземного моря и ширь его мягкой души. Он был мастером мелодий, каждая из которых становилась хитом в любой из европейских стран, но при этом все равно каким-то чудом сохраняла в себе отблеск греческого солнца и тоску по Греции и иногда греческий ритм. My Friend the Wind он спел на фоне Акрополя — и греческий ветер развевал его черные волосы.

В нашем вечном советском ноябре, когда сугроб на шапке и грязь на ботинках, когда матерком побоку и длинная мрачная очередь за колбасой, голос Демиса Руссоса создавал в воздухе депрессивных вечеров сияющую огнями, утонченную и элегантную Европу. Она возникала в странном городе заплеванных вокзалов и пивных забегаловок, где мужики крепко били воблу о края столов и где девушки-хиппи в джинсах с бахромой тихими голосами пели на скамейках Пушкинского сквера знаменитую Mammy Blue, которую и Руссос пел. Он пел, и перед нами возникала Европа любви, где люди, расставаясь в кафе, красиво говорили друг другу goodbye my love goodbye, Европа аэропортов non stop и жизни from souvenirs to souvenirs, Европа мокрых зонтиков и счастья с привкусом грусти, о котором он пел, что оно forever and ever.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera