Сюжеты

В курной избе…

По страницам печати

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 36 от 8 апреля 2015
ЧитатьЧитать номер
Культура

По страницам печати

Мы затопили и у себя курную избу; сидим в дыму; зги божьей не видать.
П. Чаадаев

Запомнилось прозвучавшее в недавней горячей статье молодой журналистки по поводу происходящего в столице слияния весьма разномастных и разнокачественных школ: «Одно из определений сегодняшней атмосферы в образовании — это страх. Многие учителя и администрация, постоянно находящиеся под прессом реформ, получающие чаще всего небольшие деньги, задерганные окриками, угрозами и распоряжениями департамента, боятся писать в соцсетях, боятся разговаривать с родителями, вообще боятся сказать вслух то, что думают».

— Распатриотились!.. — припечатал один юный слушатель, и в этом слове едва ли не «насмешка горькая обманутого сына над промотавшимся отцом».

Впрочем, и Лермонтова, недавнего юбиляра, пытаются призвать на службу… или к порядку, чтобы не мешал «единомыслию». «Не мог он назвать Россию «немытой», — гласит заголовок статьи Валерия Михайлова в «Литературной газете» (19—21 октября 2014 года). «Это совсем не в его духе», — пишет автор свежей биографии поэта (объявляемого в ней «твердым монархистом»), присоединяясь к мнению, что стихи о «стране рабов, стране господ» — «ловкая пропагандистская подделка», осуществленная некими позднейшими «нигилистами» (по другой же версии — «жидомасонами»).

Что-то слышится… если не родное, то знакомое! «Давно бытует мнение, — сообщалось лет двадцать назад, — что не перу Пушкина принадлежат слабые по энергетике стихи «Во глубине сибирских руд…». Это «вялые женские стихи», «творение Зинаиды Волконской», приписавшей «слабые вирши» великому поэту.

Помнится, как и советская цензура вымарывала из книги об Александре Блоке предсмертное письмо К. Чуковскому: «Слопала-таки поганая гугнивая, родимая матушка Россия, как чушка своего поросенка», — разве что не приговаривая при этом, как лермонтовский биограф: «Это совсем не в его духе… выпадает из контекста лирических шедевров Лермонтова последних лет его жизни».

Если можно так «отретушировать» лики классиков, то с иными авторами — разговор без церемоний, как, например, с «неплохим советским писателем… из Бердичева», как не столь давно развязно (и со значением!) представил критик Владимир Бондаренко «героя» своей статьи — Василия Гроссмана («Литературная газета», 30 октября 2012 г.).

«Интересно, почему уничтожили в 1937 году всю литературную группу «Перевал», не тронув лишь одного Василия Семеновича? — вопрошает критик. — Чудо? Возможно… Но хоть кто-нибудь заглядывал в следственное дело «перевальцев»? Может, там разгадка чуда?»

Обронив сей намек, критик занимается «моральным обликом» писателя, которому, по его язвительному выражению, мало того что «пришлось увести супругу у своего ближайшего друга», но и «предыдущую жену… тоже увел у своего друга (внимание! — А. Т.), которого сразу же вслед за этим почему-то быстренько арестовали, чтобы не мешал счастью молодых».

Ну просто пробы негде ставить на этом ловкаче, который и «женщин оставлял не задумываясь, найдутся новые», и накануне войны «делал все, чтобы с помощью всесильных друзей роман («Степан Кольчугин». А. Т.) выдвинули на Сталинскую премию»!

«Хорошо, что у вождя был литературный вкус», — пишет критик, сообщая, что «Степан Кольчугин» «огорчил товарища Сталина своей бездарностью».

«Он не воевал на Сталинградском фронте…» — продолжает Бондаренко изобличать писателя. Видать, это опять «всесильные друзья» сочинили, что Василий Семенович на волжском берегу «успел пройти через все круги августовского и сентябрьского ада»; да и товарищу Сталину досадно изменил литературный вкус, когда он распорядился, чтобы очерк «Направление главного удара», опубликованный в ту страшную пору в «Красной Звезде», перепечатала «Правда».

Зато сам критик в своих оценках непоколебим.

Роман «За правое дело»? — «Ерундовый, конъюнктурный, просталинский… уступающий даже «Блокаде» Александра Чаковского».

«Жизнь и судьба»? — «Не лучший роман за XX век… книга начинена до предела страданиями бедных зэков» (экая убийственная ирония… — А. Т.), хотя, как скажет автор статьи, писатель «и страдания своего народа… не мог реально прочувствовать». Строгий судия не стыдится заявить, что «полностью согласен» с критическими замечаниями Суслова, который, как известно, роман не читал, что не помешало ему санкционировать арест рукописи и сказать ее автору, что опубликовать книгу можно будет только лет через двести.

Обращусь к другому обвинительному заключению… виноват, к литературному портрету кисти поэта Сергея Мнацаканяна в книге его мемуаров:

«Сухая, как Баба-яга, напряженная и цепкая Маргарита Алигер… Одна из жен Александра Фадеева. Написала поэму про Зою Космодемьянскую. В семидесятые годы взялась поддерживать молодых московских поэтов» (курсив мой.А. Т. Каюсь, подозреваю в этом словце некую личную обиду, продиктовавшую и весь недоброжелательный тон). Оказывается, Алигер из тех, кто всегда «стоял на страже государственной идеологии… а может быть, просто на страже своих интересов… кто подчинился, сломался, приспособился и даже не помышлял разогнуться»!

Словно бы не эта Баба-яга вкупе с Э. Козакевичем, В. Кавериным, К. Паустовским, А. Беком, В. Тендряковым на заре оттепели создали альманах «Литературная Москва», где не только возвращали читателям стихи Ахматовой, Цветаевой, Заболоцкого, но и печатали острейшую прозу Александра Яшина — «Рычаги», которые, как написал умирающему автору Солженицын, «кое-что повернули» в литературе и в жизни. Альманах был яростно атакован в печати и вскоре закрыт.

В ту пору Сергей Мнацаканян был еще подростком и, по собственному признанию, «очень и очень многого не знал». «Однако незнание и некоторая как следствие этого наивность мне, конечно, очень помогли», — умозаключал он. И прошлым летом снова опубликовал в «Литературной газете» статью «Опасная профессия — мемуарист», где упрямо стоит на своем. Об известном эпизоде 1957 года, когда на так называемой встрече с художественной интеллигенцией Хрущев громил «Литературную Москву» и особенно грубо отзывался об Алигер, наивно (?!) заявляет, что «Хрущев «на своей даче» на чужих кричать не мог. Только на «своих», им же приглашенных». (Тут вспоминается щедринское: «…Существовало мнение, что градоначальник есть хозяин города, обыватели же суть как бы его гости. Разница между «хозяином» в общепринятом значении этого слова и «хозяином города» полагалась лишь в том, что последний имел право сечь своих гостей, что относительно хозяина обыкновенного приличиями не допускалось».)

Не одна лишь обида за возведенную на хорошего и честного человека напраслину побуждает вглядеться в Маргариту Алигер. Она из тех, кто запечатлен в книге Светланы Алексиевич «Время секонд хенд» — об эпохе, казалось бы, бесповоротно ушедшей в прошлое, но не только определившей собой смысл множества судеб («Я был участником великой проигранной битвы за действительное обновление жизни», — цитирует автор Варлама Шаламова), но и доныне не изжитой, «донашиваемой», обдумываемой в ее противоречивости.

Как и в других своих книгах, Алек-сиевич собирает и сочетает массу свидетельств, принадлежащих людям с разительно несхожими биографиями, характерами, реакциями на пережитое и при Сталине, Хрущеве, Брежневе, и в перестройку, и при распаде Советского Союза, и в пору реформ…

Свидетельств искренних, ошарашивающих, ставящих в тупик, но ценнейших.

«Книга свидетельств — страшных, горьких, сквозь рыданья «рассказанных», — вроде бы соглашается и критик Татьяна Шабаева… однако свою рецензию в «Литературной газете» (2—8 октября 2013 г.) озаглавливает «Писать расчетливо навзрыд». И строго вопрошает: «Можно ли писать о литературе в ее отсутствие?»

«Автор, — иронически разъяснено далее, — не подумал прибавить к своему статусу слово «составитель»…» А надо бы, дескать, поскольку «мы с фонарем ищем Алексиевич — творца», но, увы, «присутствие автора… ярче всего проявляется в заголовках. Рецензент выносит приговор, что «Время секонд хенд» — «удручающий образец того, как человек, даже выслушав и записав многоголосую правду, не в состоянии ее осмыслить», а напоследок припечатывает: «И, кстати, почему вы, белорусский прозаик (ведь это потрудились обозначить даже на обложке!), настолько озабочены происходящим в соседней стране? Вам мало собственного белорусского казуса?»

«Какая прелесть!» — скажу я в духе Т. Шабаевой.

То ли дело , когда украинский писатель Олесь Бузина в своем интервью уже и не знает, как лучше потрафить «соседней стране» в нынешней обстановке, и при этом не щадит даже гордость собственного народа, Тараса Шевченко!

«Человек он был, так скажем, своеобразный. Постоянно влипал в истории из-за своей неблагодарности. Царь освободил его из крепостничества (а не друзья — поэт Жуковский, художник Брюллов и др.?А. Т.). Он написал в ответ сатирическую поэму, в которой сравнил императрицу с сушеным грибом. В результате попал рядовым в армию с правом выслуги в офицеры — Николай Первый надеялся, что Тарас исправится (и, видимо, чтобы он «не отвлекался», распорядился: «Под строжайший надзор, с запрещением писать и рисовать».А. Т.). Но тот за десять лет службы, по его собственному признанию, толком не выучил ни одного ружейного приема. Любил выпить до потери сознания, сходить в публичный дом. Лечился от триппера».

Безудержный — и в то же время весьма расчетливый, так сказать, «своевременный» — поток «изобличений» охотно воспроизведен на страницах «Литературной газеты» (28 января — 3 февраля с.г.) под игривым заголовком «В Киеве Бузина. Москаль все выдержит, считает известный украинский писатель».

И правда, в курной избе ко всему принюхаешься…

Андрей ТУРКОВ —
специально для «Новой»

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera