Сюжеты

Русская улица, или Американа

Тайна двух океанов

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 84 от 7 августа 2015
ЧитатьЧитать номер
Культура

Александр Генисведущий рубрики

Тайна двух океанов

1

«Родина ему все дала, — прочитал я про себя на фейсбуке, — а он сбежал на Запад и без конца строчит, лишь бы не работать».

В целом это верно. Я никогда не считал письмо работой, даже в тот год, когда сочинил 1000 страниц и заработал карпальный туннельный синдром, но не перестал колотить по клавишам машинки рукой в нарядном лубке. Убеждение, что творчество — роскошь, еще в первом классе мне внушила полоумная советская фантастика, к которой следует причислить хрущевскую программу построения коммунизма в отдельно взятой стране.

Выяснив, что эта страна — Америка, я прожил в утопии 40 лет, если не считать первых пяти недель, когда мне пришлось складывать джинсы. Полагая писательский труд чистой радостью, я втайне считал, что просить за эту привилегию деньги так же странно, как зарабатывать в дворовом футболе.

С этим более или менее соглашались почти все авторы эмиграции, особенно лучшие, прославившиеся в самиздате и знавшие, чем власть за него платит. Избитый в Каляевской тюрьме за дебют в западной прессе Довлатов создал в Америке теорию перевернутой пирамиды. Самое важное — рассказы — он готов был печатать даром, за среднее — статьи — пытался получать гонорар, а то, что кормило, выдавал под псевдонимом. Выстроив по этой мерке свое расписание жизни, мы с Вайлем отвели книгам лучшие дни, а заработку — какие останутся.

Хуже, что первых становилось все больше, а вторых не осталось вовсе, с тех пор как наши печатные органы разорились. Когда пособие по безработице подошло к концу и нью-йоркские источники заработка иссякли, на горизонте внезапно возникла Калифорния. Из Лос-Анджелеса приехал Половец, редактировавший еженедельник «Панорама». Уже привыкнув ждать от русской прессы худшего, мы поставили неприемлемые условия, которые Саша принял, не моргнув. Он даже согласился печатать наш разворот под углом в 90 градусов, чтобы мы были газетой в газете и не смешивались с другими авторами.

Удивленные и обрадованные покладистостью «Панорамы», мы принялись каждую неделю заполнять две тихоокеанские полосы «Прогулками по Нью-Йорку». Поскольку писать можно только о том, что любишь, даже тогда, когда любишь ненавидеть, нам предстояло вступить в интимную связь с городом, к которому мы относились со снисходительным презрением. От него нас спас парижанин Хвостенко.

В Нью-Йорке он оказался проездом, как, впрочем, и везде, не исключая Парижа, где мы с ним подружились в ожидании лукового супа. Его тайну Леша открыл нам на базаре «Чрево Парижа», точнее — в таверне «Свиная нога», у дверей которой жил симпатичный поросенок Оскар.

— Луковый суп, — объявил Хвос­тенко, — полагается есть на заре, чтобы протрезветь, поэтому нам придется сперва набраться.

Весь день мы дули красное под стейки из конины. Лишь перед рассветом, когда Хвост спел весь свой репертуар трижды, мы, наконец, уселись за выскобленный стол, разделив его с другими подозрительными типами.

— Вийон! — одобрил Хвост.

В луковом супе все показалось заманчиво грубым: миски, черный крестьянский хлеб, бегло накромсанный лук и крепкое, шибающее в нос варево. За окном хрюкал Оскар, рядом переругивались сутенеры, у стойки выпивали позировавшие Шемякину грузчики-тушеноши. Я чувствовал себя Ремарком и мечтал написать свою «Триумфальную арку».

Не зная, чем ответить Хвосту в Нью-Йорке, мы повели его в непарадную часть Чайнатауна. Там и сегодня озверевшие от азарта старики режутся в маджонг, пока проигравшие подпевают пекинской опере и вымаливают у гадалок свой шанс на счастье. Расположившись с вином и сушеной каракатицей под пилонами Бруклинского моста, где, если верить Голливуду, живут вампиры, а если правде — бездомные, мы извинились перед Лешей за то, что наш город так явно уступает его Парижу.

— Чем это? — удивился Хвост.

— Древностью.

— Ничуть, — сказал он, обводя панораму руками, — руины, клошары, ржавая роскошь прошлого, как у Державина.

Оглядевшись заново, мы признали его правоту. Хвостенко будто навел наш взгляд на резкость, и город, налившись стариной, обернулся песней про вечное, прошлое и волшебное. Рыжие эстакады надземки нарезали Манхэттен, как Рим — акведуки. Ветхие инсулы жилых кварталов наивно маскировали лепниной бедность. Орлы, латынь и лавры украшали муниципальные дворцы форума. Украв и присвоив старосветские образцы, Нью-Йорк склеился в дикое чудо без умысла и порядка, подчиняясь наживе и случаю. Благодаря архитектурной безалаберности одно здесь никогда не мешало другому. Поскольку Нью-Йорк не бомбили (до 11 сентября было еще далеко), новое росло на допотопном, как опята на сгнивших пнях.

— Над небом голубым есть город золотой, — затянул Хвост, как всюду, где он оказывался, и мы из благодарности подхватили припев, чего с моим слухом не следовало делать ни при каких обстоятельствах.

Разжившись чужой точкой зрения и заменив ею нашу, мы решили сделать Нью-Йорк своим. Обремененные репортерскими обязанностями мы днями и ночами шлялись по городу, делая вид, что занимаемся делом, — и занимались им, смешав, как я всегда мечтал, труд с досугом.

Искусство никогда не относиться к искусству серьезно завещал нам строгий кодекс шестидесятников всех стран и народов. Сэлинджер звал художников рисовать на оберточной бумаге, Бродский писал «стишки», мы, подражая старшим, — «байки», опасаясь, что нас заподозрят в благих, а не веселых намерениях. Мы обрабатывали квадратно-гнездовым методом геометрию Манхэттена, торопясь наследить в нем так, чтоб было что вспомнить.

Этот метод не мог пройти без последствий. Однажды, прочесывая дальние окрестности Бродвея, где нищие молодежные театры делили улицы с ремонтными мастерскими и старыми, списанными с 42-й на дальний запад проститутками, мы укрылись от ветра с Гудзона в непарадном подъезде и, выпив, вышли не в ту дверь, в которую вошли. За порогом открылся бешено освещенный двор. Посреди него три косматые старухи напевали и приплясывали у ведра с синим пламенем. От ужаса мы, бряцая бутылками в пластмассовом мешке, бросились обратно, но нас остановили грянувшие из тьмы аплодисменты.

— Ради бога, — спросил я у схватившего нас охранника, — что это?

— «Макбет», — злобно прошипел он и выставил нас на ветер.

 

2

«Панорама», как и следовало из ее названия, расширяла географические представления об Америке. Нас стали приглашать читатели, и мы освоили жанр публичного выступления, в котором так блистал Довлатов. Если Бродский, игнорируя вопросы, честно читал стихи до тех пор, пока под галстуком не расплывалось пятно от пота, то Довлатов предпочитал интриговать аудиторию, зажигаясь от нее.

— Что у меня в кулаке? — спрашивал он зал.

— Что? — подыгрывал зал.

— Мое собрание сочинений на фотопленке, которое сочувствующая нонконформизму француженка вывезла из Ленинграда не скажу где.

Зрители млели, но только раз. Когда Сергей со своим кулаком вернулся в Торонто, выяснилось, что даже в крупных городах Нового Света наших хватает лишь на один зал. Кроме того, это — одни и те же люди, которых я, следуя тем же путем, узнал так близко, как если бы возил их с собой.

Первый ряд заполняет соль земли: интеллигентные старушки, которых я побаивался, сконфузившись в гостях у одной из них. Заметив книжный шкаф со сказками, я вежливо ляпнул:

— Волшебный вымысел, должно быть, украшает старость.

— Не знаю, — сухо ответила пожилая дама, — я и в юности увлекалась фольклором, изучая поэтику сказки под руководством Проппа.

Остальные ряды занимает средний класс эмиграции. Добродушные и смешливые, они терпят короткие стихи и такую же прозу, любят слушать про евреев, им нравится, когда ругают русских большевиков и американских демократов. Еще больше их радует пора безответных вопросов, которые задают, чтобы себя показать, а других посадить в лужу. Кульминация наступает, когда слово берет городской сумасшедший. Когда Комар и Меламид стали работать втроем, они объяснили, что взяли в соавторы слона ради непредсказуемости штриха, которая больше всего ценится в абстракционизме. Вот такой слон приходит на каждую встречу с читателями.

— Вы знаете, как вязать снопы? — спросили меня однажды.

— Нет.

— Как же вы можете писать про деревню?

— Я не пишу про деревню.

— А могли б, если бы знали, как вязать снопы.

Много лет спустя, когда приоткрылась дверь на родину, я обнаружил, что по обратную сторону океана меня ждала знакомая аудитория. В первых рядах сидели те же знавшие наизусть Цветаеву старушки. Позади — противники Кремля, и заодно Америки, готовые терпеть сюжеты о словесности, чтобы узнать, с кем пил Довлатов и жил Бродский. Но окончательно я почувствовал себя дома, когда встал невзрачный мужчина с грустным лицом и помятой лысиной.

— Не подскажете, — спросил он, — как мне найти работу?

— Где? — от ужаса уточнил я.

— В Санкт-Петербурге.

— А какая у вас профессия? — опешив, спросил я, как будто это что-нибудь меняло.

— Клоун, — объяснил он и погрустнел еще больше.

В Лос-Анджелесе, однако, было по-другому.

 

3

Все русские улицы Америки не отличаются друг от друга и счастливы одним и тем же. Удовлетворяя универсальные запросы соотечественников, они предлагают прейскурант услуг, составляющих нашу национальную идентичность и делающих ее уникальной. Это супермаркет «Одесса» с жирной колбасой, бородинским хлебом и тещиным хреном марки «Закусон». Аптека с валидолом, горчичниками, зеленкой и градусником по Цельсию. Пышный ресторан «Эрмитаж» и забегаловка того же названия и с теми же пельменями, которые за разговорами о прекрасном лепят пенсионерки-учительницы. Духовную жизнь обеспечивает книжный магазин с Пикулем и гжелью, шахматный кружок, студия художественной гимнастики, школа фигурного катания и, наконец, баня.

С лучшей из них началось мое знакомство с городом ангелов. Хозяин, однако, скорее походил на черта. Врач-кардиолог Аркадий был по призванию мастером и философом бани. Из-за нее он и уехал.

— В России, — объяснил он, — вечно подсказывают, что мне делать в парной.

Поселившись в Лос-Анджелесе, Аркадий купил дом, пристроил баню, остался ею недоволен. Продал дом, купил другой, соорудил новую баню и редко выходил из нее. Шли годы, район стал опасным, жена жаловалась, дети пугались, но о переезде речь идти не могла, ибо на третью баню сил не осталось.

Закончив банную сагу, Аркадий втолкнул меня в парную, где от жара горели волосы и размягчались кости. Дождавшись, пока мне стало совсем невмоготу, он внес можжевеловый веник, отличавшийся от тернового венца тем, что иголки впивались в мясо и оставались в нем. Но мне уже было все равно, и я не сопротивлялся, когда меня вытащили наружу и швырнули в бассейн с водой, не уступающей температурой студеному Балтийскому морю. Вынырнув, скорее по инерции, чем по собственному желанию, я был возвращен к жизни стаканом ледяного «Абсолюта».

— Хорошо? — спросил Аркадий.

— Даже не знаю, что сказать, — соврал я.

— Тогда повторим.

Увернувшись, я задал вопрос, мучивший меня с начала процедуры:

— Скажите честно, как наследник Гиппократа, разве от этого нельзя умереть?

— А ты собираешься жить вечно? — заносчиво ответил Аркадий. — Баня как жизнь: мучения — условие наслаждения, наступающего тогда, когда судьба промахнется. У нас в Голливуде это называют хеппи-энд, и жить без него все равно что сидеть в парной без выхода.

— По-моему, — нащупав сюжет, сказал я, — ваша баня годится для сценария.

— В Лос-Анджелесе все годится для сценария, и нет никого, кто его не пишет.

И действительно, Голливуд так заражал эту местность, что о кино мечтали все, кого я встречал, — стюардесса, официант, полицейский и решительный соотечественник, начавший свой сценарий, как Гомер — in media res: «Голая Сарра лежала на диване».

Отмыв и поправив, Половец принялся водить нас по гостям в качестве экзотической достопримечательности. Местных поражало, что кто-то живет в Нью-Йорке добровольно — с зимой и бездомными, с либералами и без оружия, среди негров и демократов.

Старожилы Лос-Анджелеса считали высшим достижением культуры бассейн и гордились своим городом, но я смог найти его только на карте. Растворяясь, словно медуза на песке, Лос-Анджелес кончался, не успев начаться, а центра в нем не было вовсе. Перебираясь от одного бассейна к другому, мы надоедали хозяевам, умоляя показать столицу духа, наводящую грезы на весь мир.

В конце концов, над нами сжалился старый приятель Додик Гамбург. В Риге он был режиссером поэтического театра и ставил «Братскую ГЭС». В Голливуде Додик подружился со Сталлоне и помог ему. В одной из серий боксерской эпопеи соперником Рокки выступал русский гигант, олицетворявший беспринципную мощь империи зла на ринге демократии. Роль белокурой бестии коммунизма исполнял брутальный швед-математик, увлекавшийся боксом в университете. Чтобы придать картине достоверность, которой демонстративно пренебрегали остальные голливудские фильмы, Додик натаскивал шведа по русскому языку. Я, правда, не понял — зачем, ибо на ринге особенно не поговоришь, разве что между раундами, но и тогда он вряд ли декламировал Евтушенко для Рокки.

Сам я фильма не видел, Гамбург и не советовал. Вместо кино он показал нам Лос-Анджелес. Мы начали с ресторана, где бывали голливудские звезды, и закончили в баре, где они напивались. В два часа ночи официант, подчиняясь причудам калифорнийских законов, прекратил веселье, вырвав у меня из рук бокал с «Блади Мэри», в котором что-то еще плескалось.

Оставшись без дел, мы отправились осматривать город. Одни шестиполосные дороги сменяли другие, а мы все мчались в темноте, пока она не сгустилась еще больше и мы не оказались в гараже. Поднявшись по круто уходящей в небо эстакаде, мы выбрались на крышу бетонного стойла.

— Вот вам весь Лос-Анджелес, — сказал Додик, — вдалеке — огни, вблизи — машины, посредине — паркинг.

Это было почище бани, но я не поверил, решив, что Америка по-прежнему нуждается в том, чтобы мне ее открыли. Не поддаваясь насилию туризма, она оказалась не целью, а проектом, который мы назвали «Американой». Прошло треть века, но я до сих пор его не завершил.

Продолжение следует. 
Начало в №№ 253945586675849099108114117123134140 за 2014 год
 и №№39152028344955586369, 78 за 2015 год

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera