Сюжеты

«Так пишет гений»

Ушел Самуил ЛУРЬЕ. Ушел недооцененным

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 86 от 12 августа 2015
ЧитатьЧитать номер
Общество

 

Ушел Самуил ЛУРЬЕ. Ушел недооцененным


Валентина СВИСТУНОВА / Интерпресс / ТАСС

В одном из прощальных писем Саня Лурье горько заметил, что настоящей встречи с читателями у него не получилось. «Не нужны им мои тексты, и не знаю — чьи нужны; во всяком случае, из полутора тысяч тиража «Писарева» (роман «Литератор Писарев». Е.С.) за год разошлась всего тысяча — и, кстати, не получила ни одного печатного отклика. Во вторых, и в самих своих текстах я разуверился. Раз нет спроса, зачем приставать с предложением. Тем более что почти все напечатано». Я же отвечала, что настоящая встреча с читателями у него впереди, отвечала не в утешение, но в глубокой убежденности, поскольку такой прозы о прозе и поэзии, которую сочинял всю жизнь Самуил Лурье, в мировой литературе не сыщешь.

Жизнь для него всегда была менее важна, чем литература, а литература — объемнее, глубже, серьезнее жизни, и внутри литературы он себя чувствовал комфортнее, чем внутри жизни: у него дома книги были частью интерьера, сбегая с книжных полок и отказываясь от стеллажей. Он разыгрывал с персонажами и авторами сложнейшие шахматные партии, притворяясь шекспировским шутом — позволяя фразе бежать с мыслью наперегонки куда глаза глядят.

Фразы, которые он позволяет себе, говоря о гениях, никому не позволены: «Пушкин всю жизнь был Дантесом»; о Салтыкове-Щедрине: «Ум, в точности передразнивающий бессмыслицу мира. Свинцовая латынь подцензурного красноречия»; «… Мы любим не сказки Андерсена… но сказку о его сказках». Он разговаривает с гениями как Бог на душу положит, потому что гении для него — не начальство, не высшая инстанция, не значительное лицо, но достойные собеседники и не прощают лакейства.

Читайте также:

Интервью Людмилы Штерн с Самуилом Лурье, 1996 год О новых авторах и о состоянии современной прозы вообще

После выхода книги «Изломанный аршин» (сначала она печаталась главами в журнале самых близких друзей Самуила Лурье — в «Звезде») я написала ему письмо, где отдавала должное этому, на мой взгляд, уникальному творению, где нет ни одного лишнего слова, где проза доведена до безупречности и непреложности стиха, который хочется и зазубрить, и запомнить наизусть по совету Пастернака. Где, в частности, речь идет о справедливости и порядочности, которые оказываются для автора выше и даже важнее гениальной литературы, не поглощаются ею; не подразумевает высшая эстетика непременно этику, как уверял один из самых ценимых Лурье поэтов — Бродский.

Саня ответил: «Я устал и поэтому отвечаю сентиментально. Спасибо, моя дорогая, за то, что Вы всегда относились ко мне так, как относились. Возможно, я и стоил такого отношения. Но, кроме Вас, этого никто не знал». Конечно, знали все, кто читал внимательно Самуила Лурье. В начале 70 х годов минувшего века Сергей Довлатов показал мне журнал «Аврора» с рецензией Лурье и сказал: «Так пишет гений».

Он переживал, что в воспоминаниях его слова будут шулерски передернуты, переиначены, перекошены. Но так ведь всегда бывает с воспоминаниями. Много лет назад, сочиняя о своих друзьях документальную повесть, я описала такой эпизод: поздним вечером в Доме творчества писателей в Комарове выпивала большая компания. Не хватило. Возникла версия, что у Сани Лурье, который давно отправился спать, вдруг да и припрятана маленькая. Положили, что пойти за ней должна я — единственная дама в компании; Саня, было решено, даме не откажет. Я пришла, Саня что-то читал, я, помявшись, начала издалека:

— Тут так холодно, Саня! Я все время мерзну!

— Зачем же вы мерзнете, — отозвался Саня, — бросьте эти рахметовские штучки; у меня есть в номере второе одеяло, совершено мне не нужное, забирайте!

С тем я и ушла. И описала, значит, эту легкую Санину издевку над нашей засидевшейся компанией. Саня прочитал и дал свое согласие на публикацию. Повторюсь: прошло много лет. Но буквально месяц назад в шутливой записке из Америки Саня написал: «Думаю, я могу к Вам обратиться с маленькой просьбой, ведь тогда в Комарове я дал Вам то ли одеяло, то ли маленькую». То есть, конечно, пошутить пошутил, но послал тогда на наш стол свою заначку, а я об этом не написала, сочтя, что для повести будет выгоднее оборвать эпизод…

Почему-то эта ерунда теперь очень важна, как и все, что связано с Самуилом Лурье. Важно не только то, что он написал, но и что говорил, каким был в ничтожных мелочах. Именно ничтожные мелочи порой говорят о человеке больше, чем многословные полотна. Я помню, как меня поразила его реакция на мои слова об одном человеке (которого он не знал): я рассказывала некую забавную историю об этом человеке и завершила ее так: полагаю, он был стукачом. Саня (он говорил всегда очень тихо) закричал, если так можно сказать, закричал навзрыд:

— Никогда не смейте так говорить о людях, если не обладаете стопроцентными доказательствами! Как это можно полагать?!! Это ведь несмываемый позор для живого человека!!!

Он обязал себя быть равным во всем своим текстам — то есть быть безупречным. Наверное, это невозможно, но в нашей дружбе он был именно таким и только таким.

Елена СКУЛЬСКАЯ —
для «Новой»

 

Поблизости от Салтыкова-Щедрина

Придет время — и «Изломанный аршин» Самуила Лурье будет издан в серии «Литературные памятники». Придет время — и короткие рецензии, которые Самуил Лурье печатал в журнале «Звезда» под псевдонимом Гедройц, будут изучаться как свидетельства российской культуры начала XXI века. Придет время — и по колонкам Лурье в газете «Дело» будут учить начинающих журналистов. Однажды я поделился своими восторгами от этих колонок с профессиональным историком. Он согласился: «Очень талантливо. Но я не могу их читать…» — «Почему?» — удивился я. «А такое впечатление, что слышишь голос: «Товарищи пассажиры! Крышка гроба закрывается. Следующая остановка…» В чем-то мой друг был прав. Он расслышал предупреждение. Самуил Лурье был, может быть, самым великим пессимистом из тех, кого я знал. Он был печален. Остроумен. Язвителен. Спокоен. Он ставил диагноз. Российское общество — больно. Большой вопрос, когда выздоровеет. И выздоровеет ли.

Мне повезло. Мне довелось с ним встречаться. Беседовать. Впрочем, я в основном помалкивал. Я то понимал, что рядом со мной сидит не генерал, маршал. Не его вина, что в искаженной иерархии российской культуры он тянул ну… от силы на майора. Кстати, один из смыслов названия его предпоследней книжки «Изломанный аршин» как раз в этом: масштабы искажены в нашей культуре, мерки поломаны.

В книге-интервью Бориса Стругацкого Илье Стогову «Комментарий к пройденному» я прочел рассказ Бориса Натановича о журнальной публикации «Обитаемого острова». Тогда Самуил Лурье был завотделом прозы журнала «Нева». Борис Стругацкий рассказывал, что журнальная публикация «Обитаемого острова» прошла на удивление гладко, цензурные мытарства начались с книжной. А почему? А потому (говорил Борис Стругацкий), что в журнале с нами работал «мудрый и хитрый, как бес, Самуил Лурье, знавший все особенности советской цензуры».

Я спросил Самуила Лурье, что же он делал с машинописью романа? Он помолчал, а потом спокойно сказал: «Я ее топтал…» — «?» — «Я приехал к Борису на улицу Победы, разложил листы на полу и походил по ним в ботинках. Потом чуть не на каждом листе наставил вопросительных знаков, некоторые слова густо зачеркнул, над ними кое-как надписал те же самые слова. И когда такая измятая, исчерканная машинопись была представлена надзирающим органам, у них и сомнения не возникло: редактор поработал…»

Самуил Лурье был плоть от плоти петербургской, скорее ленинградской интеллигенции, с ее нервностью, мудрой злостью, не менее мудрым пессимизмом. Он смог уберечь свой талант в брежневское безвременье и не растратил его в бурные 90 е. Он прекрасно знал, что во всех бедах нашей страны виноваты не самодержавие — крепостное право — большевики — советская власть — чека — гб, то есть они виноваты, конечно, но это… производное, это — надстройка, под ними базальт, скалы.

Процитирую финал его мини-рецензии на книгу «Андрей Сахаров. Елена Боннер. Дневники»: «Ну и что касается народа. В Горьком к А. Д. иногда подпускали какого-нибудь агрессивного резонера, зачем — сейчас увидите. Вот вам конспект диспута: «Когда я копал яму под дубок, ко мне подошел молодой человек в военной форме <…> Он был слегка выпивши. Он хотел со мной поговорить по душам. Его вопросы — чего я добиваюсь? Его тезисы: 1) Не  надо с… ть против ветра. 2) Не надо идти на поводу у жены. 3) Русский Иван проливал кровь, он должен быть главным в мире. Я сказал: добиваюсь: 1) чтобы оружие не было использовано для нападения или шантажа; 2) чтобы хорошие люди не сидели по тюрьмам (его реплика: «… с ними, пусть сидят»)…» Вся история России сводится к этому диалогу».

Хорошо писал Самуил Лурье. Хорошо думал и верно предупреждал. Если российская культура и российская литература останутся, то место Самуила Лурье в ней зарезервировано где-то поблизости от Салтыкова-Щедрина, над статьей о котором он работал в последние месяцы жизни. Они были в чем-то схожи. Их едкая злость была целительна.

Никита ЕЛИСЕЕВ —
для «Новой»

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera