Сюжеты

«Так пишет гений»

Ушел Самуил ЛУРЬЕ. Ушел недооцененным

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 86 от 12 августа 2015
ЧитатьЧитать номер
Общество

Ушел Самуил ЛУРЬЕ. Ушел недооцененным


Валентина СВИСТУНОВА / Интерпресс / ТАСС

В одном из прощальных писем Саня Лурье горько заметил, что настоящей встречи с читателями у него не получилось. «Не нужны им мои тексты, и не знаю — чьи нужны; во всяком случае, из полутора тысяч тиража «Писарева» (роман «Литератор Писарев». Е.С.) за год разошлась всего тысяча — и, кстати, не получила ни одного печатного отклика. Во вторых, и в самих своих текстах я разуверился. Раз нет спроса, зачем приставать с предложением. Тем более что почти все напечатано». Я же отвечала, что настоящая встреча с читателями у него впереди, отвечала не в утешение, но в глубокой убежденности, поскольку такой прозы о прозе и поэзии, которую сочинял всю жизнь Самуил Лурье, в мировой литературе не сыщешь.

Жизнь для него всегда была менее важна, чем литература, а литература — объемнее, глубже, серьезнее жизни, и внутри литературы он себя чувствовал комфортнее, чем внутри жизни: у него дома книги были частью интерьера, сбегая с книжных полок и отказываясь от стеллажей. Он разыгрывал с персонажами и авторами сложнейшие шахматные партии, притворяясь шекспировским шутом — позволяя фразе бежать с мыслью наперегонки куда глаза глядят.

Фразы, которые он позволяет себе, говоря о гениях, никому не позволены: «Пушкин всю жизнь был Дантесом»; о Салтыкове-Щедрине: «Ум, в точности передразнивающий бессмыслицу мира. Свинцовая латынь подцензурного красноречия»; «… Мы любим не сказки Андерсена… но сказку о его сказках». Он разговаривает с гениями как Бог на душу положит, потому что гении для него — не начальство, не высшая инстанция, не значительное лицо, но достойные собеседники и не прощают лакейства.

Читайте также:

Интервью Людмилы Штерн с Самуилом Лурье, 1996 год О новых авторах и о состоянии современной прозы вообще

После выхода книги «Изломанный аршин» (сначала она печаталась главами в журнале самых близких друзей Самуила Лурье — в «Звезде») я написала ему письмо, где отдавала должное этому, на мой взгляд, уникальному творению, где нет ни одного лишнего слова, где проза доведена до безупречности и непреложности стиха, который хочется и зазубрить, и запомнить наизусть по совету Пастернака. Где, в частности, речь идет о справедливости и порядочности, которые оказываются для автора выше и даже важнее гениальной литературы, не поглощаются ею; не подразумевает высшая эстетика непременно этику, как уверял один из самых ценимых Лурье поэтов — Бродский.

Саня ответил: «Я устал и поэтому отвечаю сентиментально. Спасибо, моя дорогая, за то, что Вы всегда относились ко мне так, как относились. Возможно, я и стоил такого отношения. Но, кроме Вас, этого никто не знал». Конечно, знали все, кто читал внимательно Самуила Лурье. В начале 70 х годов минувшего века Сергей Довлатов показал мне журнал «Аврора» с рецензией Лурье и сказал: «Так пишет гений».

Он переживал, что в воспоминаниях его слова будут шулерски передернуты, переиначены, перекошены. Но так ведь всегда бывает с воспоминаниями. Много лет назад, сочиняя о своих друзьях документальную повесть, я описала такой эпизод: поздним вечером в Доме творчества писателей в Комарове выпивала большая компания. Не хватило. Возникла версия, что у Сани Лурье, который давно отправился спать, вдруг да и припрятана маленькая. Положили, что пойти за ней должна я — единственная дама в компании; Саня, было решено, даме не откажет. Я пришла, Саня что-то читал, я, помявшись, начала издалека:

— Тут так холодно, Саня! Я все время мерзну!

— Зачем же вы мерзнете, — отозвался Саня, — бросьте эти рахметовские штучки; у меня есть в номере второе одеяло, совершено мне не нужное, забирайте!

С тем я и ушла. И описала, значит, эту легкую Санину издевку над нашей засидевшейся компанией. Саня прочитал и дал свое согласие на публикацию. Повторюсь: прошло много лет. Но буквально месяц назад в шутливой записке из Америки Саня написал: «Думаю, я могу к Вам обратиться с маленькой просьбой, ведь тогда в Комарове я дал Вам то ли одеяло, то ли маленькую». То есть, конечно, пошутить пошутил, но послал тогда на наш стол свою заначку, а я об этом не написала, сочтя, что для повести будет выгоднее оборвать эпизод…

Почему-то эта ерунда теперь очень важна, как и все, что связано с Самуилом Лурье. Важно не только то, что он написал, но и что говорил, каким был в ничтожных мелочах. Именно ничтожные мелочи порой говорят о человеке больше, чем многословные полотна. Я помню, как меня поразила его реакция на мои слова об одном человеке (которого он не знал): я рассказывала некую забавную историю об этом человеке и завершила ее так: полагаю, он был стукачом. Саня (он говорил всегда очень тихо) закричал, если так можно сказать, закричал навзрыд:

— Никогда не смейте так говорить о людях, если не обладаете стопроцентными доказательствами! Как это можно полагать?!! Это ведь несмываемый позор для живого человека!!!

Он обязал себя быть равным во всем своим текстам — то есть быть безупречным. Наверное, это невозможно, но в нашей дружбе он был именно таким и только таким.

Елена СКУЛЬСКАЯ —
для «Новой»

 

Поблизости от Салтыкова-Щедрина

Придет время — и «Изломанный аршин» Самуила Лурье будет издан в серии «Литературные памятники». Придет время — и короткие рецензии, которые Самуил Лурье печатал в журнале «Звезда» под псевдонимом Гедройц, будут изучаться как свидетельства российской культуры начала XXI века. Придет время — и по колонкам Лурье в газете «Дело» будут учить начинающих журналистов. Однажды я поделился своими восторгами от этих колонок с профессиональным историком. Он согласился: «Очень талантливо. Но я не могу их читать…» — «Почему?» — удивился я. «А такое впечатление, что слышишь голос: «Товарищи пассажиры! Крышка гроба закрывается. Следующая остановка…» В чем-то мой друг был прав. Он расслышал предупреждение. Самуил Лурье был, может быть, самым великим пессимистом из тех, кого я знал. Он был печален. Остроумен. Язвителен. Спокоен. Он ставил диагноз. Российское общество — больно. Большой вопрос, когда выздоровеет. И выздоровеет ли.

Мне повезло. Мне довелось с ним встречаться. Беседовать. Впрочем, я в основном помалкивал. Я то понимал, что рядом со мной сидит не генерал, маршал. Не его вина, что в искаженной иерархии российской культуры он тянул ну… от силы на майора. Кстати, один из смыслов названия его предпоследней книжки «Изломанный аршин» как раз в этом: масштабы искажены в нашей культуре, мерки поломаны.

В книге-интервью Бориса Стругацкого Илье Стогову «Комментарий к пройденному» я прочел рассказ Бориса Натановича о журнальной публикации «Обитаемого острова». Тогда Самуил Лурье был завотделом прозы журнала «Нева». Борис Стругацкий рассказывал, что журнальная публикация «Обитаемого острова» прошла на удивление гладко, цензурные мытарства начались с книжной. А почему? А потому (говорил Борис Стругацкий), что в журнале с нами работал «мудрый и хитрый, как бес, Самуил Лурье, знавший все особенности советской цензуры».

Я спросил Самуила Лурье, что же он делал с машинописью романа? Он помолчал, а потом спокойно сказал: «Я ее топтал…» — «?» — «Я приехал к Борису на улицу Победы, разложил листы на полу и походил по ним в ботинках. Потом чуть не на каждом листе наставил вопросительных знаков, некоторые слова густо зачеркнул, над ними кое-как надписал те же самые слова. И когда такая измятая, исчерканная машинопись была представлена надзирающим органам, у них и сомнения не возникло: редактор поработал…»

Самуил Лурье был плоть от плоти петербургской, скорее ленинградской интеллигенции, с ее нервностью, мудрой злостью, не менее мудрым пессимизмом. Он смог уберечь свой талант в брежневское безвременье и не растратил его в бурные 90 е. Он прекрасно знал, что во всех бедах нашей страны виноваты не самодержавие — крепостное право — большевики — советская власть — чека — гб, то есть они виноваты, конечно, но это… производное, это — надстройка, под ними базальт, скалы.

Процитирую финал его мини-рецензии на книгу «Андрей Сахаров. Елена Боннер. Дневники»: «Ну и что касается народа. В Горьком к А. Д. иногда подпускали какого-нибудь агрессивного резонера, зачем — сейчас увидите. Вот вам конспект диспута: «Когда я копал яму под дубок, ко мне подошел молодой человек в военной форме <…> Он был слегка выпивши. Он хотел со мной поговорить по душам. Его вопросы — чего я добиваюсь? Его тезисы: 1) Не  надо с… ть против ветра. 2) Не надо идти на поводу у жены. 3) Русский Иван проливал кровь, он должен быть главным в мире. Я сказал: добиваюсь: 1) чтобы оружие не было использовано для нападения или шантажа; 2) чтобы хорошие люди не сидели по тюрьмам (его реплика: «… с ними, пусть сидят»)…» Вся история России сводится к этому диалогу».

Хорошо писал Самуил Лурье. Хорошо думал и верно предупреждал. Если российская культура и российская литература останутся, то место Самуила Лурье в ней зарезервировано где-то поблизости от Салтыкова-Щедрина, над статьей о котором он работал в последние месяцы жизни. Они были в чем-то схожи. Их едкая злость была целительна.

Никита ЕЛИСЕЕВ —
для «Новой»

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera