Сюжеты

Божьи человеки

Жить за чертой бедности можно, но бессмысленно

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 95 от 2 сентября 2015
ЧитатьЧитать номер
Общество

Наталья Фоминасобкор в Самаре

 

Жить за чертой бедности можно, но бессмысленно


Дочь Семеновны Лена. Сама Семеновна фотографироваться отказалась, причем дважды
Фото автора

Прожиточный минимум в первом квартале 2015 года подрос до 9662 рублей. А количество людей, живущих за чертой бедности, достигло 23 миллионов (без учета Крыма). Это — шестая часть населения России. О «новых бедных» — в нашей новой рубрике «Один из 23 миллионов».

Впереди всех ступает глава семейства — могучая старуха в вытертой плюшевой жилетке и бейсболке с символикой кока-колы. За ней, в некотором отдалении, следует дочь, со всех сторон обвешанная младенцами: один на руках, один хрестоматийно держится за юбку, еще двое отстали, и старуха кричит им, чтобы догоняли, не баловались там.

Кажется, это маленькие мальчики, но вот этот может быть и девочкой: смотрите, какие кудри, настоящие локоны, бледно-лимонный оттенок. Локоны слиплись от пота и липнут к тонкой шее, вся компания следует по направлению к Троицкому рынку, по старухиному сигналу переходят звенящую трамваем Галактионовскую, заходят в ряды.

(Троицкий рынок — старейший в Самаре. Сюда ходила за покупками мама Ленина, Мария Александровна Ульянова, в конце концов.)

«Семеновна пришла! А Ленка тебя ждет, не уходит», — тонко взвизгивает изготовитель ключей, но Семеновна цыкает на него, и тот горбится за своей визжащей машиной. По правую руку — картошка-капуста, огурцы-помидоры, баклажаны-перцы, по левую — странные товары типа подержанных видеокассет и синих тренировочных штанов с тройными лампасами, горы резиновых шлепанцев. Старуха Семеновна примеривает черный 40‑го размера, и продавец истошно кричит ей, чтобы не пачкала. Семеновна пренебрежительно и метко отсылает шлепанец обратно в глаз продавцу, и тот наконец замолкает.

Процессия идет дальше, через малое время достигая своей цели — тесного помещения в здании рынка, пахнет мокрыми тряпками, и это неспроста. Тут свалены тряпки, швабры, ведра разных типоразмеров — от кондовых цинковых до европейского дизайна, с пластмассовой крышкой; чуть поодаль, выставив раскладной стул на спасительный воздух, сидит вторая старухина дочь, Ленка. Не произнося ни слова, она встает, достает из кармана сигареты и закуривает прямо здесь, выдыхая дым старухе в лицо. Та не морщится, не отмахивает клубы, но спрашивает: «Ничего нового?»

«Ничего, — раздраженно отвечает Ленка, — ясен перец, что ничего». — «Ты закончила хоть?» — «Свободна до четырех». — «Чего сидишь тогда?» — «Вас жду, чего». Заматывается во что-то шерстяное типа пончо. Лето холодное, Ленка худая.

Старуха разворачивается, уходит, за ней остальные. Условные мальчики с локонами тихонько потаскивают с фруктово‑овощных развалов груши, яблоки, виноград и абрикосы. Тут же едят. «Послушай, ты опять, ара, да?!» — гортанно-возмущенно кричат восточные продавцы старухе, она грозно молчит. У рыночных окраин разделяются, старуха без комментариев отправляется направо, замотанная Лена — налево. Пойдет к воротам церкви Святого Вознесения Христова, займет свое обычное место, если Катька не будет против. В случае Катькиного плохого настроения придется идти далеко, к Петропавловской, христарадничать там. Хорошо, если привезут на отпевание кого.

Старуха торопится пешком до вокзала, потом через мост в поселок Запанской, страшное место Самары, и она вернется не скоро, через двое суток, через трое. В Запанском старуха пойдет по улице Энгельса, потом еще по каким-то, она и сама не помнит названия, а может быть, у этих улиц названия нет. Она моет стаканы и другую посуду в пивном ларьке, вытирает хлипкие столы, собирает пустые водочные бутылки, неизменно остающиеся. Бутылки потом сдаст. Ночует тут же: далеко каждый раз ходить домой. И потом, возвращаясь через несколько дней, она всю дорогу до своего аварийного жилища будет воображать, что уж вчера-то от Витальки были какие-то новости, а то и сам!.. Сам пришел, вот спит в кухне на оттоманке, отыскался после годового почти отсутствия, после страшного того звонка из московской клиники Маршака, когда дежурный нарколог-психиатр сообщил, что реабилитант такой-то несанкционированно покинул пределы клиники и где он, никому неизвестно. Почти год в розыске. «Если бы у вас, — сказал следователь, — была бы возможность принимать MМS-сообщения, то мы бы вам пересылали фото подходящих покойников по трассе». Но в семье телефоны самые простецкие, не способные на такое.

Старуха принесет домой полторы тысячи или меньше. Ленке Христа ради накидают рублей 400. Должность уборщицы рынка оплачивается из расчета 28—76 рублей в час, такие тарифные ставки. Кто получает 76 рублей, Семеновне неизвестно, а 28 рублей — мало, очень мало. Хорошо, когда есть отпевание в церкви. Поминальные гости щедро кидают желтые 10‑рублевые монетки.

«За все ведь надо платить, — скажет Семеновна и показательно пошуршит ворохом коммунальных квитанций, которые она нежно называет жировками. — Вот за воду пришло 800 рублей, какие такие 800 рублей, пойду разбираться, к чертям!»

Она не жалуется. Дети здоровы, дочери при ней. Крыша над головой, даже и перекрыли в прошлом году, за счет города. Жить можно. Можно даже варить и жарить, и салаты делать, не хуже, чем в журнале «Гастроном». Журналы «Гастроном» за прошлые годы Семеновне дает читать знакомый киоскер, так что она подкована, в курсе событий. И есть договоренность, тайная, с поварихой в городской больнице — та отдает ей по вечерам что-нибудь из оставшейся снеди. Больничная каша — самая вкусная, всем известно, иногда бывает и хорошая рыба, и запеканка; за это Семеновна скопом драит огромные алюминиевые кастрюли и противни. Иногда ей на смену заступает дочь Лена, а Алла — та нет, вела бы себя прилично, да детей бы не растеряла, с нее больше спроса никакого.

«А то ведь и похуже бывает», — говорит она, кивая головой на босоногую по холодному времени молодую женщину в легком сарафане. Женщина наклоняется и говорит, поджимая голые чумазые пальцы: «Слышь, ты не смотри, что я как бы не цыганка, я могу и погадать, и что хочешь. Вот ты что хочешь?»

На Троицком рынке всегда что-нибудь происходит. Вот присаживается рядом мужчина в красных роскошных мокасинах и грязных джинсах, еще и разорванных зверски по бедру. Рубашки на нем практически нет, запахнуты на груди остатки чего-то белокуро-розового, прежняя роскошь в остатках. Рыжеватая щетина, разбитое плечо под серым от пыли пластырем. «Простите, — говорит, — великодушно, но у меня так сложились обстоятельства, что остался совершенно без средств. Мне бы рублей 50 до зарплаты, предстоит две пересадки на общественном транспорте».

И Семеновна роскошно подает мятый полтинник, сурово предупреждая: «Да не пропей, смотри!» Потом встает. Пойдет разбираться с водопроводной компанией. Настроена решительно; а ничего другого не остается.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera