Сюжеты

Война кончилась…

Книга нашего коллеги Сергея Лойко «Аэропорт» уже стала бестселлером на Украине. Автор предоставил «Новой» главу из своей книги и фото ее героев.

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 115 от 19 октября 2015
ЧитатьЧитать номер
Культура

Книга нашего коллеги Сергея Лойко «Аэропорт» уже стала бестселлером на Украине. Автор предоставил «Новой» главу из своей книги и фото ее героев.


Александр Сергеевич

Очень хочется верить, что война действительно кончилась. Что больше не будет жертв, в том числе мирных жителей Донбасса. Как выглядела эта война с украинской стороны, мы знаем плохо. Корреспонденты «Новой» работали в основном по другую сторону фронта. А здесь, в предлагаемом документальном тексте, все – глазами одного мирного жителя и одного независимого корреспондента.

Книга нашего коллеги Сергея Лойко «Аэропорт» уже стала бестселлером на Украине. Автор предоставил «Новой» главу из своей книги и фото ее героев.

 

Сергей ЛОЙКО. Водила

Троллейбус, который идет на восток.
Троллейбус, который идет...
Виктор Цой

9  октября 2014 года. Пески          

Александр Сергеевич не заметил, как заснул, и не понял, где проснулся. Понял только, что жив. Пока. Потолок подвала ходил ходуном, сотрясаясь вместе с землей. На голову сыпался сухой дождь из пыли.

Сначала он подумал, что у него так бьется сердце. Потом понял, что это разрывы снарядов наверху. Он осветил телефоном подвал и начал потихоньку вспоминать. «Ах, где был я вчера, не  найти, хоть убей...» Александр Сергеевич не был с похмелья. Он  не пил вчера. Он вообще вел трезвый образ жизни. Из-за работы  в том числе.

Бывший инженер на Днепропетровском машиностроительном заводе, он уже пятнадцать лет сидел за баранкой. Сначала работал таксистом, а последние пять лет развозил свадьбы и похороны на микроавтобусе «Мерседес», который он холил и лелеял, хоть тот и не был его собственностью, а принадлежал частной транспортной конторе «Поехали».

Выпивал Александр Сергеевич, если это можно назвать выпивкой, раз в неделю, в субботу вечером, перед выходным. И только пару бутылок «Львовского» (пива). И только если в воскресенье не работал.

К выпивке, в отличие от всех его родных и знакомых, давно не тянуло. Пятидесятичетырехлетний водила «отпил свое» после армии, когда года два валял дурака, вернувшись из Афгана и доказывая всем, что он герой и за них кровь проливал. Так бы и спился окончательно, если бы не встретил женщину своей судьбы, Надю. С ней он и жил до сих пор душа в душу, воспитывая сначала дочку и сына, а теперь уже трех внуков по выходным и праздникам. Жизнь удалась.

Кроме Надюши была у него в жизни еще одна пламенная страсть — рыбалка. Ловил рыбу каждую субботу, независимо от сезона и погоды. Было время, когда он даже собственные крючки для рыбалки вытачивал, не говоря уже о грузилах и поплавках. Он, как никто другой, знал все до единого рыбацкие места в округе.

Начало октября в их краях выдалось теплым и солнечным. До сумасшедшего рыбацкого кайфа на зыбком первом льду было еще далеко, и он мечтал просто расслабиться в последних теплых солнечных лучах. Просто «на поплавок посмотреть». Надюша уже все собрала в дорогу — поесть и попить, и ждала его в пятницу вечером у телевизора.

Работа в этот день выдалась непыльная. Отвезти отделение солдат на войну. Всего-то и делов. И не в Пандшер какой-нибудь треклятый или Саланг, а в Красноармейск, три часа пути от Днепра, как все здесь называли их большой, красивый, хоть и давно стагнирующий индустриальный город.

Солдаты грузились у здания областной администрации. Выносили оттуда свои огромные, с них ростом, рюкзаки, оружие, автоматы, пулеметы и гранатометы, цинки с патронами, ящики с гранатами и т.д. Их было двенадцать человек. Все, кроме одного, были в новеньком камуфляже, без знаков отличия, с желтой изолентой на рукаве. Все были в бронежилетах, даже тот один гражданский, седоволосый грустный мужик лет пятидесяти пяти, если не шестидесяти.

К черному бронику у него была пристегнута синяя каска. На шее висели две огромные камеры, которыми он и снимал с разных ракурсов посадку в автобус. А чуть ранее — двух заплаканных женщин, внимательно читавших вывешенные в вестибюле здания распечатанные списки из тысячи фамилий: убитых и пропавших без вести.

До этого Александр видел много фотографов на свадьбах и похоронах. Но этот печальный фотограф с ввалившимися небритыми, а потому серебристыми щеками, с усами и бородой, отличался от тех, кого он видел за работой раньше. И не потому, что он был в бронике и каске, а потому, что делал свою работу спокойно и почти незаметно, словно его здесь и не было. А если и был, то являл собой просто составную часть улицы, автобуса.

— Ну что, по коням? — бодро произнес невысокий сухопарый военный, когда все, выкурив при погрузке по пачке сигарет каждый, были уже в автобусе.

Водитель «Мерседеса» был единственным в автобусе, у кого не было при себе ни каски, ни броника, не говоря уже об оружии. А зачем? День теплый. К вечеру он вернется. Солдаты выйдут в Красноармейске, последнем мирном городе перед Песками, Водяным и Краснокаменским аэропортом, где проходила линия фронта, и отправятся дальше своим ходом на БТРе на свою войну.

Именно на свою, потому что, по крайней мере по эту сторону Днепра, в самом Днепропетровске и особенно в Киеве, никакой войны не чувствовалось вообще. Словно ее и не было в помине. Дети ходили в свои садики и школы, студенты в свои университеты, взрослые на свою работу, пожилые сидели в тихих двориках или у подъездов, просвечивая своим рентгеном всех входящих и выходящих из подъездов, а также проходящих мимо.

Улицы были забиты сигналящими друг другу машинами, рестораны и кафешки заполнены толпами более или менее молодых людей, театры и филармонии ломились от кашляющих женщин с биноклями, с прическами и без.

И только солдаты ехали на свою войну, будто эта размеренная, а порой неугомонная и шумная жизнь сама выдавливала их из себя, как нежелательные, лишние элементы. И забывала о них тотчас, как только последняя женщина переставала глядеть «из-под руки  в затылки эти круглые»…

Вечерами по телеку скучный, застегнутый на все пуговицы штабной офицер с пустыми холодными глазами и с таким же безучастным голосом косноязычно читал по бумажке сухие цифры потерь, коверкая украинский язык. Потом какой-нибудь политик повторял в сотый раз заклинание про «гибридную» войну и агрессию. А потом орала реклама, сменяемая сериалом про ментов и бандитов, которых не отличить друг от друга, ток-шоу про свободу меньшинств и снова той же самой или другой рекламой.

Люди не хотели войны. Они хотели жить. И жили. Солдаты тоже хотели жить. И умирали.

А пока что они ехали на войну в микроавтобусе «Мерседес», за рулем которого сидел Александр Сергеевич. В автобусе было тихо. Ехали молча. Никому не хотелось разговаривать. Они даже не смотрели в окно. Каждый смотрел внутрь себя.


В том самом автобусе

Уже затемно они доехали до Красноармейска. Стали ждать бронетранспортер. Стояли на обочине, курили в кулачок, переговаривались вполголоса, словно уже были на передовой. У каждого из них это была далеко не первая ходка на войну.

На окраине Красноармейска в домах горел свет, слышны были звуки телевизора, чье-то нестройное пение. А впереди была непролазная ночь. Там были поселки, деревни и города, но не было ни света, и ни жизни больше никакой не было. Одна кромешная тьма войны. Солдаты стояли между светом и тьмой, как древние викинги на берегу океана. Куда вынесет их волна? Все ли вернутся домой? В самой глубине черной дыры видны были короткие всполохи. Еще беззвучные.

— Все в автобус, — резко сказал командир.

— Разгружаемся? — поинтересовался кто-то.

— Нет. Все в автобус!

Александр Сергеевич, в футболке с короткими рукавами, тонкой летней жилетке, легких брюках и таких же легких, но хорошо нагуталиненных ботинках, стоял вместе с бойцами, и его уже пробирал холод октябрьской ночи. Он был рад вернуться в теплую кабину. Сейчас придет транспорт, увезет бойцов. Он позвонит жене, чтоб не беспокоилась, выпьет чайку из термоса, закусит пирожком и поедет домой.

В этот момент пассажирская дверь распахнулась так, будто кто-то хотел сорвать ее с петель. В облаке перегара и порохового дыма на сиденье рядом с ним бухнулся военный в грязном рваном камуфляже, в бронике и без каски. В разгрузке поверх броника у него громыхал весь арсенал армии Берега Слоновой Кости. Волосы были всклокочены и торчали во все стороны, как у дикаря.

— Значит, так, — начал пришелец, и весь автобус наполнился дымным перегаром. — Отсюда переходите под мою команду. Обстановка боевая. Оружие к бою. Я капитан спецназа, позывной «Дикарь»! Здравствуй, дядя, Новый год! — обернулся он к водителю. — Слушать сюда! Едем без света. Выполнять только мои команды. Одно неверное движение, и мы все — двухсотые. Добро пожаловать в ад! Поехали!

Александр Сергеевич не понял, как так получилось, но он завел движок и без слов тронулся с места.

— Прямо сто метров, потом бери левей чуть-чуть, — орал команды спецназовец. — Прибавь газу, дядя! На такой скорости нам  всем трындец! Сейчас через пятьдесят метров будет сгоревший танк. Нам бы в него не впилиться!

На улице, в кромешной темноте — близкие звуки пулеметной и автоматной стрельбы.

— Все на пол, блин! – спецназовец кричит в салон и сам вжимается в сиденье. — Сейчас мертвая зона — двести метров. Если обнаружат, всем кранты!

Все в салоне падают друга на друга, бряцая оружием и матерясь. Алексей остается сидеть. Он пытается снять эту картинку. Автобус трясет. Стрельба все ближе. Темень жуткая. Треск разбитого стекла. Холодный ветер свистит внутри. На плечи и на голову сбоку сыплются осколки. Попали.

— Еще пятьдесят метров! — орет Дикарь. — Давай, давай, дядя!

Лопается еще одно стекло. Автобус въезжает в Пески.

— Стоп, машина, — кричит спецназовец и сразу — в салон. — Трехсотые есть?

Молчание.

— Нет. Отлично. Теперь мы прикрыты домами. Включай габариты, дядя.

Ветер в салоне стих. Слышно, как дышат солдаты.

— Это не съемка, а… хреновина какая-то, — шепчет Алексей. — Ну, правда, ни… хрена не видно.

На войне иной раз вырывается больше матерных слов в секунду, чем за месяц, за год мирной жизни. А у кого и за всю жизнь.

«Неужели это дерьмо так крепко сидит внутри и вылезает, когда хорошенько нажмут? — спрашивает себя Алексей. — Качество жизни диктует культуру общения».

По команде Дикаря автобус снова трогается. Габаритные огни выхватывают силуэты танков и бронемашин, прячущихся за домами. Нигде нет света. Неподалеку падают мины. Одна за другой. Алексей насчитывает семь близких разрывов, которые освещают улицу и большой полуразрушенный дом впереди.

— За этой руиной встаем на якорь до утра, — спокойно говорит спецназовец. Похоже, он уже протрезвел. — Выходим, выгружаемся. БК оставляем внутри до утра. Нам еще двести метров идти. По моей команде. Идем друг за другом, шаг в шаг. Дистанция — метр.

Когда все выгрузились и навьючили на себя все, что можно, Дикарь подходит к окну водителя и говорит негромко, но жестко:

— А тебе, дядя, особое приглашение? Ты хочешь здесь в железной могиле остаться?

Александр Сергеевич достает НЗ — пачку сигарет из бардачка (другая — в  кармане) — и в темноте  пристраивается последним к группе, забыв в автобусе сумочку с термосом и пирожками. Спецназовец ведет шеренгу по грязи, которой местами по колено. Чего-чего на войне в избытке, так это грязи, словно ее специально завозят сюда невидимые грузовики, пока солдаты воюют.

Вот Дикарь довел их до какого-то перекрестка. Ждет, пока все подтянутся.

— Значит, так. Перебегаем улицу по одному. Улица вся простреливается. На другой стороне второй дом слева — ваш. Располагайтесь, кто как может, до утра. Утром будет хавчик и будет поставлена задача. Вопросы есть?

Вопросов нет. Пока друг за другом перебегают то, что называется улицей, а на самом деле селевой поток грязи, рядом падают четыре мины. Загорается крыша дома справа. Становится светлей и понятней, куда идти.

— Сепары освещают нам путь, — шутит один из солдат.

В доме, куда в конце концов добрались на ночлег, в четырех комнатах уже спят или просто валяются без сил человек десять. «Легко» размещаются еще десять. В темноте расстилают на полу карематы. Зажгли на всех один налобный фонарик. Ночью и в доме свет заметен. Валятся кто куда. Кто-то сразу начинает храпеть. Бывалый. За окнами в саду и на соседних участках одна за другой рвутся мины. Попади такая в дом, и братская могилка готова.

— Восьмидесятка, фигня, — комментирует кто-то. — О, а это уже серьезно — сто пятьдесят два миллиметра — гаубица, не хрен собачий.

Алексею и водителю выделяют подвал, в котором уже спят, похрапывая, три человека. Алексей включает свой фонарик, отстегивает от рюкзака коврик, стелет его в углу. Достает спальник. Протягивает его водителю. Тот сначала отказывается, потом соглашается принять. У Алексея свитер и брюки теплые. У Александра Сергеевича вообще ничего теплого нет. На полу находят еще один коврик, укладываются. Обстрел прекратился.

 

Проснулся Александр Сергеевич так же неожиданно, как и уснул. От холода. Встал, походил по подвалу, перешагивая через тела. Привык к темноте. Нашел лестницу. Поднялся в дом, внутри которого гораздо теплее, но мало кислорода. Стараясь никого не разбудить, вышел на улицу, чтобы подышать… дымом своей сигареты.

Вспомнил про Надю, про то, что собирался вечером вернуться, про рыбалку. Поспешно достал телефон. Зоны покрытия нет. Зарядка в автобусе. Как его сейчас найти и где? Как он вообще по такой грязи сюда добрался? Вот что значит немецкое качество, подумал он и ужаснулся, вспомнив про простреленные окна. Кто будет ремонтировать? За чей счет? «На войне был? — спросят. — А кто тебя туда посылал, мил человек?»

В самом деле? Почему он поехал? Почему согласился? Ведь не испугался же он, в конце концов, этого похмельного Дикаря. Клиенты разные на его веку попадались. Пострашнее капитана. Так почему поехал? Нет ответа.

Александр бросает окурок на землю, обхватывает плечи руками, чтобы согреться, спускается с крыльца и идет по нужде вглубь сада. Отходит метров на тридцать между здорово посеченными осколками яблонями и грушами. Светает.

— Стоп, мужик! — истошный крик сзади. — Не шевелись!

К нему бежит какой-то рыжий солдат лет тридцати, без каски, без оружия, с перевязанной кистью правой руки. Добежал, обдал водителя перегаром, отодвинул его рукой назад и показал ему на провод на уровне лодыжки, между двумя яблоневыми стволами.

— Растяжка, дядя! — переводя дыхание, говорит рыжий. — Еще бы шаг — и все. Аля-улю. Мы тут поставили парочку против нежданчиков с фланга. Вон в той лесополосе сепары.

Рыжий указывает рукой на черную линию деревьев почти на горизонте. В рассветных сумерках кажется, что далеко, а на самом деле — всего километр. На главной улице, которую ночью перебегали, вдруг начинается автоматная стрельба. Взрываются подряд несколько гранат.

— Пока, дядя, — кричит рыжий, — береги себя тут.

Он бежит назад к дому, даже не поинтересовавшись, что вообще безоружный штатский здесь делает и кто он такой.

С трудом отлив (попробуйте пописать под обстрелом), водитель направляется назад к дому, из окон и дверей которого выскакивают вооруженные кто чем солдаты и бегут на улицу, за рыжим.

Александр возвращается в дом, чтобы спросить у кого-нибудь, что дальше, как ему быть, где его автобус. В доме уже никого нет. Повсюду разбросаны коврики, рюкзаки, сапоги, ботинки, носки, открытые и закрытые консервные банки, бутылки и бутыли, пустые  и с водой, газовые горелки, цинки с патронами разного калибра, коробки с гранатами, парочка автоматов и гранатометов. В углу одной из комнат — канистра с бензином для генератора. Мебели почти нет, пошла на обогрев, как дрова (все комнаты соединены массивной дровяной печкой). В крыше над одной из комнат зияет громадная дыра. Хорошо, что ночью дождя не было. Над всем этим бедламом возвышается черный телевизор с пулевым отверстием посреди экрана.

На улице идет настоящий бой. Александр в свое время отслужил срочную от звонка до звонка, сначала год в десантной учебке в Рязани, рядовым и сержантом. А потом еще год в Афгане, в Пандшере, был пулеметчиком на настоящей войне против самого пандшерского льва — Ахмад Шаха Масуда. То есть ощущения знакомые, но не из приятных.

Стрельба немного стихла. Слышны только одиночные. И то не близко. Александр осторожно выходит на улицу, чтобы посмотреть, где его автобус. Рыжий надел каску. Лежит в укрытии прямо на улице. Перед ним дымится пулемет.

«Да это ж родной «дегтярь»! Вот уж не думал встретить», — удивляется Александр.

У него был такой же в армии, но и тогда, в 80-х, уже был устаревшей моделью, все-таки с 40-х годов машинка. Скорострельность так себе — сто пятьдесят выстрелов в минуту. Если не дать остыть вовремя, то перегрев ствола наступает после трехсот выстрелов — приходят к Александру из глубин памяти воспоминания. В Афгане его «дегтярев», бывало, перегревался так, что можно было на нем яичницу жарить. И у рыжего, похоже, уже перегрелся. Вокруг середины ствола облако то ли дыма, то ли пара.

— Щас опять попрут, — кричит рыжий водителю, — вон их танчик крутится.

За спиной рыжего стоит украинский танк Т-64. Без движения. И, похоже, без команды.

— Движок накрылся, — глядя на него, продолжает пулеметчик.

— Но сепары не знают. Пусть думают, что у нас танк есть. Вообще-то было два, но первый еще на прошлой неделе сожгли, там, в конце деревни.

Рыжий неопределенно показывает рукой куда-то вдаль, водит стволом слева направо, не поднимаясь.

В воздухе характерный свист, пули пролетают над головой рыжего. Стреляют уже метров с трехсот. Прямо с середины поля за поселком. А это почти ближний бой. Скоро рукопашную ждать, а у Александра даже саперной лопатки нету. Он устало присаживается  на колено, глохнет от звука пулеметной стрельбы. Это рыжий снова начинает «работать».

— Вот они, вот они, падлы сепарские, — кричит рыжий, не отрываясь от пулемета. Потом резко поворачивается к водителю: — Дядя, помоги!

Нет, он не ранен. В магазине закончились ленты (две ленты по пятьдесят патронов калибра 7,62 на магазин).

— Вон у забора, у кольца бетонного, видишь пару магазинов, — кричит возбужденный пулеметчик. — Поднеси мне хотя бы один.

Пулеметчик спас ему жизнь, там, в саду. Как не помочь? Александр с трудом поднимает оба снаряженных уже магазина (двести патронов, по сто в каждом, в таком плотном бою — пять минут, если с передыхом), бежит к рыжему, пригнувшись, и падает рядом с ним на кучу еще теплых гильз. Перед ними бетонная строительная плита с форточным отверстием сбоку. В него и выставлено дуло пулемета.

— Спасибо, друг, — не оглядываясь, говорит рыжий. — Меня Ваня зовут, позывной «Рыжий».

— Меня Саша, — автоматически отвечает водитель. — Просто Саша. Без позывного.

В Афгане у него был позывной — «Хохол». Но он его не назвал. Над головой свистят пули. Пули стучат по бетону перед ними. Ваня не перестает стрелять.

Когда он, наконец, останавливается, Саша на секунду выглядывает через плечо рыжего в окошечко. Никого там не видно. В середине поля поднимается дым. Саша ложится спиной на сотни гильз, смотрит в серое небо.

— Что у вас за война здесь такая, что хрен поймешь? — говорит он.

— Позиционная называется, — отвечает рыжий. — Стреляем друг в друга здесь уже пару месяцев. Но у них «арта» серьезно прибавила за последнее время. Стодвадцатки, САУ, «Град»...

«Так, а какого хрена я здесь делаю? — вдруг с ужасом думает Александр.  — Рыбалку  пропустил,  ладно. Надюша нервничает, разберемся. Но как мне вообще отсюда выбраться? Как в западне, блин. И выхода нет».

Рыжий Ваня пристегивает второй магазин.


Рыжий Ваня

Алексей сидит в окопе на окраине Песок. Сейчас с ним два бойца. Двух уже унесли. Трехсотые, слава богу, — мина рядом упала. В его бронике прямо под шеей торчит осколок. Горячий еще. На излете сверху упал. А то бы ключицу мог сломать.

Чтобы отвлечься, начинает листать на экране камеры снятые за утро фото. Отличный кадр с рыжим пулеметчиком. Рука перевязана. Во рту сигарета. Каска набок сбилась. Пулемет допотопный, весь в дыму. Вокруг море стреляных гильз, на волнах которого и качается пулеметчик в такт своему кайфу. Видно, что он кайфует. Вот боец уронил автомат в грязь. Стоит на коленях, вытирает автомат о разгрузку. Сзади него — спины убегающих бойцов. Они бегут к окопам, под обстрелом, пригнувшись. Боец вполоборота смотрит на них. Он не боится войны. Он боится остаться с ней один на один.

Вот другой боец сидит на дне траншеи, закрыв лицо руками. Между грязных пальцев с угольной шахтой под обкусанными от боли и страха ногтями стекает темная кровь, словно он выжимает ее из лица. Сбоку от него лежит другой раненый. В кадре невозможно услышать, как он стонет, но согнутое колено все как-то пронизано болью. Чистый Спилберг, улыбается Алексей и тут же ловит себя на мысли, что он снял чужую боль и радуется ей, как большой удаче.

— Повезло мужикам, — словно услышав эти мысли и успокаивая его, говорит один из двух оставшихся в окопе бойцов. — У одного сквозное в щеку, у другого — в бедро. Кости не задеты, мозги, сердце, яйца и другие жизненно важные (органы. — Авт.) тоже. А щас поедут домой героями, а ты здесь сиди в этой грязи, пока не подстрелят.

— Вот у меня летом случай на границе был, под Славянском, — вдруг продолжает прерванный разговор другой боец, с позывным «Чижик», который действительно похож на Чижика: круглое детское лицо с длинными ресницами. (Алексей, правда, чижиков никогда в природе не встречал.) — На высотке закрепились человек двадцать наших. А сепары думали, что мы ушли, что там никого... Утро, постирался, форма сохнет, я в шортах... К высотке подъезжает пара микроавтобусов, метров семьсот—восемьсот от нас. Какие-то люди... Подумал, за нами или еду кто-то привез! Все ребята с другой стороны в окопах. Я взял на всякий случай Ф-1, в карман положил и пошел глянуть, кто там... Иду... Подхожу ближе, не могу разобрать, кто в чем, наши или свои?.. Кричу: «Мужики! Я свой, свой!!!» Вижу на одном рясу... Священник! Значит, свои!.. Откуда у сепаров священник? Они, не обращая на меня (в шортах и грязного) внимания, что-то спорят между собой и машут руками. Подхожу ближе, священник поворачивается ко мне лицом... А у него АКМ колорадской (георгиевской. — Авт.) лентой перемотан! Смотрю — и у остальных... В голове мысль: попался, конец мне... Они спрашивают: «Чего тебе?» А я гранатку тихонько так нащупал в кармане, достал осторожно и в ладошке за спину... усики… кольцо. Смеюсь, не знаю, что сказать. И они смеются почему-то. Я гранату им под ноги — и тикать к своим... Взрыв! Падаю и  ползу, что есть мочи, к своим, а надо мной пули — вжик, вжик! Но тут наши из окопов их увидели и пулеметом положили всех. А я вот приполз без единой царапины, разве что локти посбивал!

 

— Вы водитель автобуса? — спросил Александра высокий военный, лет сорока, в новой отлично подогнанной форме и затянутой каске, когда рыжий и водитель кончили стрелять и уже направились было в дом в поисках «жрачки». — Отлично. Я майор Михайленко, здешний комбат, позывной «Макс». Нам срочно нужно эвакуировать в Первомайск шестерых раненых и двух двухсотых. Вы же все равно должны домой ехать.

— А что ж у вас военной «скорой помощи» нет? — спросил Александр.

— Представьте себе, нет. Если б только этого не было, а тут за что ни возьмись...

— А как же вы раненых эвакуируете?

— Вот так и эвакуируем, с оказией. На чем придется... Бывает, и на велосипеде. А сегодня вот — с вами.

 

Перебежками майор и водитель добрались до автобуса. Четыре окна разбиты вдребезги, один бок в дырках от осколков. Александр открыл двери. Весь пол в салоне завален битым стеклом. Четверо бойцов внесли раненых и убитых, сами заняли места у разбитых окон и открытой салонной двери с автоматами наперевес. Майор сел рядом с ним в кабину.

Ехать днем было еще опасней, чем ночью. Почти полкилометра по ничейной земле. Как выехали на открытое место, сразу же началась стрельба. Непонятно чья, потому что четверо солдат и двое раненых, что могли стоять, сидеть и стрелять, палили по невидимому врагу без остановки.

Проехали, точнее пролетели мимо сожженного танка. Стрельба прекратилась. Уже через минуту они с размаху влетели в мирную жизнь. По обочине навстречу друг другу шли две бабы — одна с ведрами и коромыслом, другая с козой. Александр был счастлив видеть их, как никого никогда в жизни. Война была в прошлом. Война была позади.

У огромного  знака  «Красноармейск» их  ждали две  городские «скорые помощи». Раненых и убитых быстро перегрузили в них. На  полу в  салоне растекалось  большое свежее  кровавое пятно.

«Видно, кого-то во время перестрелки еще разок полоснуло», — решил Александр.

Майор стал жать ему руку, прощаться, извиняться за задержку. И тут у него заработала рация.

— Слушаю тебя, Цунами, — майор отошел в сторонку. — Хорошо. Плюс, плюс.

Он вернулся к Александру. Выражение его лица с приветливого и благодарного сменилось на грустное и озабоченное. С таким лицом просят в долг денег у нищего...

— Вы, конечно, можете послать нас… и правильно сделаете, – тактично начал майор. — Но там, на самой окраине Песок, там, где мы проезжали, двух гражданских только что подстрелили. Они ехали почти вслед за нами на своей «девятке». Муж и жена, пожилые. Оба ранены. Она тяжело. Транспорта другого щас нет. Что скажете?

— Фиг ли тут говорить, — Александр сел за руль и стал разворачиваться. — Есть, товарищ командир...

Майор остался в Красноармейске, а с Александром поехали четверо солдат с автоматами для прикрытия. Удивительно, но танк проехали без стрельбы. И только потом уже пара снарядов приземлилась где-то за ними, но далеко. В общем, проскочили. На самом въезде в Пески навстречу им мчался БТР с желто-голубым флагом на башне и, не останавливаясь, пронесся мимо, слегка задев бок автобуса.

В начале главной улицы дымилась искореженная красная «девятка». Рядом стояли пятеро военных. Затормозив у «девятки», Александр открыл окно и спросил у солдат, где раненые.

«Увезли вот минуту назад на бэтээре правосеков», — не поворачиваясь, бросил коренастый офицер, без каски, с всклокоченными волосами. Потом вдруг резко обернулся к автобусу. Александр с ужасом узнал в нем Дикаря.

— Дядя! Вот ты-то мне как раз и нужен! — радостно заорал Дикарь.


Под минами

Алексей шел назад по грязи через Пески. Стрельба и обстрелы прекратились, словно обе стороны по взаимной договоренности приступили к обеду. Дома на окраине села, где проходила линия фронта, стояли полностью разрушенные. Даже деревья были будто спилены осколками. Дальше, вглубь села, разрушений было меньше. Кое-где в стенах и крышах зияли громадные дыры от снарядов и мин. На улице и вокруг домов было полно мусора, как будто жители целый год вываливали его на улицу, перед тем как окончательно уехать. Целых стекол не было ни в одном окне. В редких случаях окна были затянуты целлофаном или тканью. Это означало, что там мог оставаться еще кто-то из гражданских.

Рядом с одним из таких домов он и услышал голоса и детский плач. Калитка была сорвана и валялась на земле. Он вошел во двор и увидел скорбную картину: мальчик лет десяти лежал лицом вниз, рыдал во весь голос и обнимал мертвую собаку, видимо, только что убитую осколком. Рядом стояли мужчина и женщина, оба лет сорока. За ними — старая «Волга» с выбитыми стеклами и вся в дырах от осколков, как решето. Метрах в пяти от них, в саду, еще дымилась в земле большая воронка.

— Вот скажите этим освободителям из Киева, какого хрена они сюда пришли! — сразу начал, завидев камеру, мужчина. — Мы тут жили нормально, никто никого не обижал. Они заняли здесь дома, как позиции. Напьются пьяные, выйдут ночью на улицу, херак из миномета, а те в ответку по ним. Но мы-то здесь тоже живем. Это ж не Курская дуга. Хотят воевать, пусть вон в чистом поле воюют. Зачем здесь?

Жена подняла сына, обняла его и вместе с ним стала рыдать в голос.

— Мы, дураки, остались, думали дом сберечь, барахло сберечь от разграбления, — продолжал мужчина. — Вот дождались. Спасибо вам, ребята! Освободили нас! Спасибо, товарищ президент! Только вот кто за это все заплатит? Кто вернет нам машину, собаку, кто дом отремонтирует?

 

Дикарь приказал Александру ехать с ними на другой конец села, «искать корректировщика огня».

— Поступил сигнал, — сказал Дикарь. Перегар за ночь не испарился, а только стал еще гуще. — А вот и они, голубчики. Стой, стой!

Александр резко затормозил, и Дикарь с остальными выскочили из автобуса и бросились за двумя сельского вида мужиками (на войне как-то все гражданские приобретают сельский вид), которые скрылись в переулке.

Александр заглушил мотор. Ударил себя ладонью по лбу. Выругался крепко. Он опять забыл позвонить жене! Достал телефон. На последней мигающей палочке, и зоны нет.

 

Надежда не спала всю ночь. Под утро она стала звонить в милицию, обзванивать больницы и морги. Александра или похожего на него мужчины нигде не было. Это совсем не успокоило ее, а напротив. Она выпила таблетку, включила телевизор, послушала местные новости, выключила. Руки тряслись. По лицу катились слезы. Она вся сразу как-то сжалась и постарела. Она знала, что он повез куда-то каких-то военных, но не знала, кого и куда. Была суббота. Телефон диспетчера в его конторе не отвечал.


Перестрелка под Песками

— Стоять! — Александр услышал голос спецназовца, доносившийся из начала переулка. — На землю! Лицом вниз! Руки за спину! Лежать! Кому сказал!

Дальше он слышал крики, которые не мог разобрать, и стоны, которые разбирать не было нужды.

Через несколько минут обоих мужчин подвели к автобусу. У одного из носа сочилась кровь. У другого расплывался синяк во всю щеку под левым глазом.

Того, что с разбитым носом, с виду постарше, завели в автобус. Александр сидел, не двигаясь и не поворачиваясь. Смотрел в зеркало заднего вида.

— Так, документы у тебя местные, я погляжу, и с собой, а телефон где? — спросил Дикарь. В голосе его задержанный, как бы он ни старался, не смог бы уловить для себя никакой надежды.

— Дома оставил, — ответил парень лет двадцати пяти, сплюнув кровь в лужу крови на полу. — Здесь все равно больше зоны нема.

— Я тебе щас сделаю зону! — заорал Дикарь страшным-престрашным голосом. — На пол, лицом вниз! Небось сбросил, гад. Если щас его найдем, я тебе точно яйца отстрелю, сука! Карась и Шкет! Посмотрите там, в траве, по ходу их движения. Точно, мобильники сбросили, пидарасы! — крикнул Дикарь в разбитое окно автобуса.

Те скоро вернулись и доложили по форме, что подозрительного не обнаружили.

Двое солдат положили задержанного лицом вниз прямо в застывающую на полу лужу крови. Дикарь сел на колено сзади, достал из разгрузки охотничий нож. И так надавил острием на заднюю часть ляжки задержанного, что у того на серой брючине проступила кровь.

Парень застонал, задергал головой. Все его лицо было в крови. Своей и чужой, с пола. Спецназовец убрал нож.

— Короче, мы оставляем ваши документы себе и брата твоего задерживаем, — прорычал Дикарь. — Если к вечеру ты не принесешь нам информацию о корректировщике, ты очень пожалеешь. Мы знаем твой адрес. Мы придем с твоим братом, с тем, что от него останется, к вам в гости. Как понял меня, прием?

— Все понял, понял, — стонал и плевался кровью парень.

Его подняли, подвели к двери, дали пинка под зад. Он упал в грязь так, что не мог сразу подняться на ноги. Он сидел весь в грязи, лицо в крови. Он плакал. Нет, скулил.

В это время автобус развернулся и поехал в «штаб», расположившийся в местном клубе. Второго брата повезли туда.

Возле штаба Александр вышел из автобуса, осмотрел его со всех сторон, покачал головой. Шлепая уже без разбора по грязи, пошел на другую сторону местной площади, к колонке. Вдруг в ней вода. Воды не было. Но тут опять засвистели мины. Они взрывались вокруг каждую секунду. Десятки взрывов. Корректировщик или корректировщики знали, что делали. Александр лежал у колонки, закрыв голову руками. Взрывная волна возила его по грязи из стороны в сторону. Обстрел продолжался, казалось, целую вечность. Но и он закончился.

В стене штаба дымилась большая пробоина. Оттуда вывели и вынесли четырех раненых и убитого. Двухсотым был Дикарь. Александру было не жаль его. Впервые за этот самый страшный день войны в его жизни он почувствовал что-то вроде удовлетворения. Среди раненых был и тот гражданский парень. Погрузили их всех вместе с двухсотым в его «Мерседес» — или в то, что от него осталось…

На обратном пути, в мертвой зоне, осколок пробил ему заднее колесо. Но он вырулил на диске, и они доехали до Красноармейска. Там Саша поменял колесо. В Песках, во время последнего обстрела, Саша оставил в грязи ботинок и даже не пытался его отыскать. Так он и ехал до конца в израненном, окровавленном автобусе, босиком, сняв для удобства оставшийся ботинок.

Когда раненых и убитого забрала «скорая помощь», Александр остался только с молодым офицером, который тоже ехал в Днепропетровск. Александр попытался позвонить жене, но батарейка в телефоне окончательно села. Офицер предложил свой, но Саша не помнил номер телефона жены. Прикуриватель в автобусе больше не работал. Зарядить батарейку он не мог. По дороге штабной офицер среди прочего рассказал ему, что они сегодня хотели отправить Дикаря домой, потому что «тот совсем с катушек съехал на этой войне».

До Днепропетровска добрались уже затемно.

— Я все хотел спросить, а где ваша каска и бронежилет? — прощаясь, спросил офицер.

— Я их снял, — улыбнулся в ответ Александр. — А то в них ехать неудобно. Война же кончилась, да?

У него не только не было бронежилета и каски, он целый день ничего не пил и не ел. Про термос и пирожки вспомнил уже возле гаража. Сигареты у него тоже закончились.

 

Он шел домой босиком, в одних носках, уже совсем седой. Ему больше не было холодно. Он улыбался. Он выполнил свой долг перед Родиной. Он помог солдатам на войне. Как мог. А автобус — ерунда. Отмоет и починит. Главное, чтобы не было войны.

С этими мыслями, с улыбкой на лице он дошел до дома, поднялся пешком на пятый этаж своей старой хрущевки и позвонил в дверь своей прошлой и завтрашней, новой жизни.

Когда Надюша придет в себя и станет задавать женские вопросы, его единственным, но в прямом смысле железным алиби будет искореженный автобус, без которого в его историю с приключениями на фронте теперь никто не поверит. Не только жена.

Сергей ЛОЙКО,
фото автора

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera