Сюжеты

«Зима» тревоги нашей

Теперь-то все, конечно, не так

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 128 от 20 ноября 2015
ЧитатьЧитать номер
Культура

Юрий РостНовая газета

Теперь-то все, конечно, не так

Ночной кошмар

Воспетая поэтом станция Зима рождала в фантазиях образ ясный, чистый и снежный. В такие места лучше въезжать солнечным морозным утром, чтобы день впереди. Но за окном машины были сумерки и осень. На горизонте пылал газовый факел. Столб огня прожигал небо и темным хвостом своим уходил к невидимым звездам. Низкие тучи, освещенные бесполезным огнем, висели над сморщенной холмами землей.

Мокрая дорога разделилась, размножилась, безымянные асфальтовые ленты, пересекая друг друга, заплелись, предлагая выбор, хотя все они вели в одно место.

Одинокий знак пообещал бензоколонку, но вместо нее слева от асфальта в сумраке вынырнуло светящееся крестами кладбище. Путепровод вознес нас над могилами и плавно опустил у стоящей на обочине женщины.

— Где гостиница? — спросили мы ее.

Она посмотрела на нездешние номера и сказала с какой-то особенной, унылой интонацией:

— Да там… где горком, — она махнула рукой и отвернулась. — Да-а, перекопано везде…

По застроенной темными одноэтажными домами, не освещенной вовсе улице медленно катился на грязных колесах огромный грузовик без огней. Мы попытались обогнать его, но он, затеяв мрачную игру, выехал на левую сторону дороги и загородил путь. Попытка объехать справа тоже не удалась. В медленном и тревожном танце мы добрались до перекрестка и остановились, не доехав до аккуратного официального дома, пойманного в сетку разрытых дорог, украшенных запретительными знаками.

Два парня в резиновых сапогах, щадяще трезвые по субботним меркам, вынырнув из темноты, совершенно без мата сообщили, что гостиница «да там»… но мест все равно нет. Тут дверь отворилась, и из горкома вышел старик с бумажкой, которая предписывала нам ехать на ночлег в странноприимный дом гидролизного завода.

— Где завод? — спросили мы, чтобы узнать не адрес, а направление, и, пропустив мимо ушей универсальное «да там», внимательно проследили за рукой.

Рука указывала азимут, пролегающий через дома, пустыри и трубопровод.

— А ехать-то как?

— Километр шестьсот. И перед мостом направо.

— Через километр шестьсот перед мостом?

— Да, — сказал старик, — перед мостом. — И, как кукушка в часы, моментально скрылся в дверях горкомовского домика.

Меняя галсы и стараясь выдержать направление, мы доехали до улицы, по которой сам, без посторонней помощи шел человек в красивой зеленой кепке и с сумкой. Мы остановились, чтобы уточнить дорогу.

— Да вот так прямо и х-х-х… — звук «х» повис в воздухе и угас, поскольку произноситель увидел в машине женщину. С трудом подобрав похожее по значению, но чтоб не без «х», слово — «ехай», путешественник порекомендовал двигаться до моста — метров тысяча шестьсот — и перед мостом непременно повернуть направо. Он указующе махнул рукой поперек дороги и ушел.

Проехав столь популярную в Зиме аглицкую милю, мы оказались у знакомого путепровода над кладбищем, но никакого поворота там не было. На обочине возникли трое мальчишек с черными от черемухи лицами. Один из них протянул ветку в дар.

— Где гидролизный завод? — спросили мы и напряглись, опасаясь в темноте не рассмотреть жест («да там!»). Но оказалось, что он свободно говорит по-русски. Следуя его советам, мы выехали на глухую темную пойму. Под низким небом, по пустынной дороге, не выдерживая прямой линии, бежал одинокий солдат стройбата в форме, но без пилотки.

— Далеко ли бежишь, служивый?

— Не знаю, — сказал он с азиатским акцентом.

Мы обогнали его… Еще четыре солдата в темноте и молчании бежали по мокрой дороге. За ними так же молчаливо и неровно, освещая бегущих блуждающим светом фары, словно пастухи на лошади, ехали на мотоцикле два парня, и соседство это вызывало тревогу…

Дорога привела на мрачную и пустую улицу. Справа угадывались дома, слева в тупике темнел огромный, как «Титаник», черный, с трубой корпус гидролизного завода.

Мертвый трактор гнил у мертвого цеха. Ветер гонял пожелтевшие газеты и затихал в горах промасленной ветоши.

У распахнутых настежь металлических заводских ворот с будкой для строгой охраны торчала доска показателей основных видов продукции: «Спирт… Дрожжи… Фурфурол...» Будка была пуста.

И ни души на скверно освещенной территории циклопического самогонного аппарата… Он шипел один в темноте. Завод-автомат. Завод-робот. Ржавый, запущенный в прошлом и забытый.

Черными глазницами выбитых окон, изъеденным коррозией металлическим скелетом, грязными сосудами трубопроводов, тусклыми гнилушками пыльных светильников он навевал образ покойника (из жутких детских рассказов), восставшего среди раскисшего кладбища темной дождливой ночью и недвижной конвульсией пугающего живых.

Мы въехали в заводской двор в надежде, что нас кто-нибудь остановит, что мы спросим, что нам ответят — где гостиница этого самого завода.

Но людей не было.

Утопая по ступицы в грязи, мы медленно двигались среди останков ржавых механизмов, погибшей аппаратуры, безжизненных машин с продавленными черепами кабин и трупов труб. Мы двигались, а над нами, над всем этим, над землей с порожденными им и порабощенными его гидролизным соком людьми стоял завод.

Нет, не стоял, он работал, работал, работал.

Груды ржавого металла чавкали и пыхтели в полутьме, клокотал котел, два ржавых шнека копошились в лотке с коричневой массой, как свиньи. Все работало само.

«Мы придем к победе коммунистического труда» — висело у дверей цеха, в котором не видно было человеческого следа.

Видимо, придут! Но другим путем, неведомым нам и темным. И неизвестно, что они тут, на заводе, подразумевают, говоря о коммунистическом труде… может, они уже пришли… И пока чудище отравляет окружающую и населяющую его среду — отдыхают после победного похода со стаканом собственной продукции в руке.

Дождь усилился. Опасаясь увязнуть в колее, мы спешились и осторожно пошли за угол на звук мотора. Там, на подпирающем ночное небо эвересте осклизлых опилок, копошился огромный темный бульдозер. Он, пятясь, отползал к стене, опускал забрало и с унылым ропотом толкал опилки к вершине. Затем отъезжал назад, и опилки сползали вслед за ним. Он вновь опускал нож и вновь лез. Движение его было монотонно и бессмысленно.

Казалось, трактор елозил сам по себе, но на окрик «Стой!» он остановился, и на мокрое древесное крошево из квадратной кабины соскочил маленький человек в вязаном шерстяном колпачке с помпоном. Это был мальчик лет двенадцати. Он внимательно и угрюмо осмотрел нас и, ответив на «Здравствуй» — «Ща!», ушел за бульдозер. Он ушел маленьким, а вышел с другой стороны взрослым, с небритым и безразличным ко всему происходящему за заводской оградой лицом. В своей вязаной шапочке на своем тракторе он греб на общую кучу свои опилки. Потом с ними чего-то химичили без него и перегоняли в древнем, как порок, кубе. И текла в результате его усилий река спирта, нужного промышленности; лезли дрожжи, необходимые сельскому хозяйству; загадочный фурфурол капал на оборонные, наверное, и другие нужды; ядовитые стоки отравляли все вокруг; и так было для него всегда, и сейчас есть, и будет… и он греб.

Люди в задержавшейся навек Зиме не верят разговорам про иные возможности наступившего времени. И это хорошо. Потому что сопоставление реальности и окружающих ее слов могло бы составить такую термопару, которая обязательно разъела бы пластины давно окислившейся жизни, вместо того чтобы дать ей ток. Они не верят в весну, эти люди, они переживают Зиму.

— Где Садовая улица, где гостиница, где ваши дома?

Мужчина был трезв — это бросалось в глаза. Он был небрит, и мы подумали, что это все-таки взрослый человек, а не сказочный мальчик, который в мгновение вырос, нырнув за трактор, но он заговорил, и примитивная речь его все же заставила усомниться в его возрасте вновь.

— Там, что ли? — один из нас махнул рукой в сторону заводской трубы, усвоив местный язык жестов.

— Ну! — ответил мужчина.

— Ехать по колее?

— Можно по колее… — он задумался. — Только ворота закрыты.

— Тогда, может, лучше выехать, как въехали?

— Может, лучше… Там пожарники — они знают… А может, нет.

Он зашел за трактор, вновь обернулся бледным мальчиком и полез в кабину. Железный скарабей заурчал и взялся формировать из гнилых опилок новую вершину горы. Трактор взобрался наверх, и мы увидели на сером фоне ночного неба два силуэта в кабине: отец обучал сына своему ремеслу — строить гору из ошметков древесины корабельной сосны, экспортного пиловочника, которые, видимо, все же где-то существовали. В других местах.

Наш выезд напоминал бегство. Машина прыгала по лужам, освещая фарами колею, из которой и захочешь — не выберешься…

Из темноты выскочила фигурка и, не оборачиваясь, по-заячьи побежала в лучах фары впереди нас, прикрывая голову ярко-синей курткой — то ли от дождя, то ли от света. Сообразив, что его догоняют, человечек вдруг остановился и покорно пошел к машине. Это был суетливый и подозрительно услужливый подросток.

— Что ты на заводе делал?

Он быстро посмотрел, опасен ли вопрос.

— Был у сестры — в цеху.

— А хорошо ли детям шляться по гидролизному заводу ночью?

— Так охраны нет. Ходи сколько хочешь.

— А ведь и правда, — провоцировали мы. — Что тут украдешь?.. Дрожжи и фурфурол? Спирт-то гидролизный не пьют!

— Пьют, это ведь нормальный этиловый спирт, — уверенно сказал мальчик и убрал глаза. — По ведру выносят. Раньше вообще залейся… — Он помолчал и сказал голосом взрослого: — Ничего, теперь тоже хватает… Которые не пьют — все равно несут. Валюта, — произнес он чужое слово, обретшее и в Зиме новый смысл.

Мы выехали на улицу.

— Гостиница ваша там, — он махнул рукой. — А я здесь выйду.

Он хлопнул дверцей и пошел по дороге, полной надежд и свершений.

А мы отправились в гостиницу.


Продолжение ночного кошмара

…Около ресторана в десятом часу вечера стояла девочка — со спины подросток, одетая, впрочем, весьма старомодно: в желтое пальто и красные брюки «джерси». Из-за стеклянной двери дочернего ресторану кафе вышла женщина в белом халате с грязными оттопыренными карманами и протянула девочке стакан желтого портвейна и бутерброд с вареной колбасой на толстом ломте батона. Девочка сказала: «Спасибо, Маша!» — и поставила стакан на бутерброд, поскольку не могла обхватить его коротенькими пальцами. Отойдя нетвердо на край ресторанной паперти, она сразу стала легкой добычей, со своим стаканом. Из темноты улицы, привлеченный запахом портвейна и полной беззащитностью жертвы, спикировал черный (в нейлоновой куртке) бич. Он прижал ее к стеклянной двери, сквозь которую сочился вялый свет, достаточный, впрочем, чтобы ее можно было рассмотреть. На плоском лице плавали два карих, чуть раскосых глаза, короткий нос был вздернут настолько, что подними его еще чуть-чуть, она стала бы походить на смерть, изображаемую с косой, только на очень маленькую, игрушечную почти, и потому миловидную смерть. И было ей от двадцати до сорока лет.

«Я Моника, я мисс Моника», — лепетала женщина. Бич, нависая над ней, кружил. Она закрывала стакан ладонью, охраняя: «Я купила его за рубль». Но развязка была близка. Бич был ласков и неотвратим. И в этот момент с тротуара на паперть поднялся прилично одетый в плащ мужчина и, встав между хищником и жертвой, сказал: «Пей, пей, Моника». Она подняла глаза где-то с уровня его брючных карманов и заискивающе спросила: «Вы не обидите меня? Я певица, я мисс Моника». Она тут же запела: «Глухой неведомой тайгою». Громко и довольно чисто. Потом она предложила мужчине отпить из стакана, но он отказался: «Портвейн не уважаю». Крохотная, жалкая в своем кукольном пальто, она не чувствовала себя защищенной даже рядом с чисто одетым мужчиной и потому заискивающе сказала: «Вы уйдете, а меня обидят… — И кокетливо: — У вас нет расчески?» «Пойдем лучше ко мне, — сказал мужчина, — я твой сосед, живу рядом с твоим тупиком». «А кто ты, фотограф?» «Я ученый», — сказал мужчина. «А яд у тебя есть?» — «Есть». — «До свидания, — сказала женщина бичу. — Передай в оркестр, я сегодня не буду петь».

Они подошли к небольшому особняку, который в округе звали «Теремок». Теперь в нем селились командированные на гидролизный завод специалисты, оставляя за ночлег рубль — деньги небольшие. Большая комната с полированным столом и стульями с высокими спинками без двери переходила в спальню. Две комнатки в мансарде с рядовыми кроватями, ванная без воды, кухня с забитым рукомойником и холодильник.

«Есть хочешь? — спросил ученый мисс Монику. Он подошел к холодильнику, где лежал огромный замороженный кусок мяса. — Ничего, мы на «ты»?» Мисс Моника молчала, пораженная великолепием убранства. Они сели за стол. Он поставил стальную флягу и принес из кухни черную, никогда немытую сковороду с пережаренным, покрытым молочным налетом застывшего жира мясом.

— Я тут тоже гость… командировка… Знаешь, одуреть можно от тоски… А так — фигуру на стол, — он кивнул на флягу, — накатишь разок-другой. Но не часто. Ящик врубишь и сидишь. Ничего…

— Там что? — спросила Моника.

— Гидролизный сок — так они здесь называют. Ну, давай! За знакомство.

Ученый сосед выпил до дна. Моника отхлебнула спирта с толкачом — джемом с водой и закурила, почувствовав шикарную жизнь.

— Я стихи пишу, — сказала она, — и песни…

— Ну да, — сказал он, не вникая. — Ты понимаешь: на заводе яд — продукт питания. Это валюта. Валюта! Я за много лет не могу привыкнуть. Хотя я сам иногда упражняюсь в этом безумстве. Но мне дико, дико!.. Они же не думают о работе. Только как взять, чтобы не попасться. Тут не тратят ни копейки на выпивку. Спиртопровод по заводу идет. Высота пять метров. Ломают ноги, но лезут. У фланцев ручной дрелью сверлят и воруют… Это же наркотик! Нет, ничего не боятся…

Он посмотрел на стол, потом тяжело перевел взгляд на Монику.

— Вы пьете? — спросила Моника, погладив ладошкой полированный стол.

— Все тут пьют, — сказал ученый сосед и выпил один. — А воду не пью. Могу. Но не хочу… Травим реки. Люди по берегам живут. Кто их спрашивает… Ты кто? Ты какая малая народность?

Она отвела его руку от своего лица:

— Близкие мои плачут, родную забыв весну. Почему я не русская. Мать моя остячка, Татьяной ее зовут… А тебе что?

— Вот видишь, твои родственники по востоку, северу живут или там жили, рыбой кормятся… Их ограничивают. Больше поймал — браконьер. Плата — штраф, суд. Да? Я акт подписал. Ну, там заставили обком, министерство. (Без очистных не примут.) Стране продукция нужна — сама понимаешь — спирт, дрожжи, фурфурол, бумага. Все надо… Газеты печатать со статьями. Нет, ей-богу, дико! Пишут про охрану среды на бумаге. А чтоб бумагу получать. Эту самую среду… Байкал… Ты поняла? Я подписал, к примеру, — твои родственники без рыбы. Я — премию и уехал.

Моника поставила стакан.

— И с этой дрянью так же… Я шампанским отхожу. Поедешь в город будущего, в Саянск, возьмешь. Но тебе не дадут… Приехал раз — магазин закрытый. Толпа стоит у дверей такая небрежная. Бесполезно. Я зашел с тыла, продавщице фигуру, она мне шампунь… Совесть есть у людей?..

Он смотрел в телевизионный экран, где комментатор говорил о достижениях в деле автообслуживания столичных жителей, и слезы катились из расширенных его глаз.

— Не верю я. Не верю! В бескорыстное отношение человека к человеку не верю… Техобслуживание… Люди тут живут… Что видят? Кино, телевизор — вот все развлечения. Дети выросли, театра-цирка не знают. Одна дискотека. Копируют, что видят по ящику… Все самопальное. Что придумал, что могу — то красота. Там, на этой дискотеке, все парни заряженные. Абсолютно, представь, ни одной трезвой рожи. Дико! Дико! Гибнет народ. Поняла, что меня волнует? Бабы в бешенстве!

Моника сидела с закрытыми глазами, положив ладошки на стакан. Ученый сосед устал, глаза со зрачками, расширившимися на всю радужку, смотрели на флягу. Иногда он их закрывал и подолгу не открывал.

— Ну, правда, что-то надо делать. Спасать страну надо!.. Вот куколка у меня была — лет пятнадцать… Яду ставишь… У меня традиционно — без разговоров…

Думаешь, я врал? Чего мне врать. Научный сотрудник… По очистным сооружениям. Без моей подписи ни одно очистное здесь не примут…

— Яд у тебя есть?.. Яд!

— Я не экономлю, — он вяло кивнул на флягу, потом опустил голову над столом и, закрыв глаза, продолжил: — Чем раньше кончится, тем лучше себя ведешь… Наливаю я этой пятнадцатилетней — она не спрашивает: женат я, не женат. Это она отсекает. Она не за этим пришла. Ее мучает любопытство! Потому что она здесь, в этой Зиме, ничего не видит. Понимаешь — это зло! Это такое зло! Я не зря на эту тему говорю. Чего ты пришла, спрашиваю? Она сидит. Мне к полтиннику, ей пятнадцать. У нее соски не развиты, а она говорит: «Меня мучает любопытство»… Господи, думаю, а что же с тобой дальше будет?..

Он положил голову на стол и замолчал. Моника взяла двумя руками огромную хрустальную пепельницу, оставшуюся от прошлой жизни «Теремка», и, выйдя из-за стола, зашла ему за спину, чуть сбоку, чтобы не мешала спинка, и двумя руками подняла пепельницу, словно вбрасывала мяч из долгого аута, окурки высыпались у нее за спиной, голова покрылась пеплом…

— Дико! Дико! — пробормотал он.

Гидролизный завод с распахнутыми настежь воротами навис над затихшей Зимой.

Мы вошли в дом с толстыми, как у дота, стенами. Человек сидел на стуле с высокой спинкой из темного полированного дерева, голова его, неестественно повернутая в сторону, лежала на полированном столе. Кроме головы на столе лежал хлеб, стояла сковорода с пережаренным до черноты мясом, стальная фляга, графин с водой, банка клубничного джема, два стакана и большая хрустальная пепельница без окурков.

Человек повернул голову на стук и открыл глаза на свет.

 — Гости! — сказал он. — Хорошо, а то я тут скучаю. Есть хотите? — Он подошел к холодильнику, где лежал огромный замороженный кусок мяса. — Я тут тоже гость… командировка… Знаете, одуреть можно от тоски… А так — фигуру на стол…

 

Дневная явь

О-хо-хо! А может, это правда было ночное видение. И, дождавшись воскресного утра, мы едем на базар! Воскресный базар! Солнце светит, гул стоит. Ярмарка!

Нет ярмарки. Несколько женщин, торгующих овощами, картошкой и семечками, составляют жидкий ряд. Покупатели, минуя их, решительно направляются к группе веселых цыган, которые, словно фокусники, из мешка достают кофты, юбки, платья…

— Не проходи, милая! — кричит дружелюбный зазывала привлекательной, представьте, девушке лет восемнадцати, строго и со вкусом одетой, которая проходит мимо, держа за руку маму. — Иди сюда, красавица! Купи белые колготки!

— На хрен мне белые? Что я, невеста? — говорит она ровно.

— Действительно, — подтверждает мама.

Начинался дневной кошмар… Вон из Зимы! В город будущего, в Саянск! Там продают шампанское за бутылку зиминского яда! Там жизнь!

Успеть бы до перерыва: воскресный сон до обеда.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera