Сюжеты

Стихи для общего вагона

К юбилею Константина СИМОНОВА. «Жди меня» как универсальное и вечное переживание отечественной истории

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 132 от 30 ноября 2015
ЧитатьЧитать номер
Культура

Алексей ТарасовОбозреватель

 

К юбилею Константина СИМОНОВА. «Жди меня» как универсальное и вечное переживание отечественной истории


Фото: РИА Новости

Чем дольше крутится наш шарик в холодном космосе, накапливая гигабайты памяти, тем больше круглых дат набегает друг на друга, и они рифмуются, аукаются. 28 ноября исполнится 100 лет со дня появления на свет писателя и поэта Константина Симонова, 80 лет назад свет увидело ключевое для судеб и СССР, и многих советских людей постановление Совета народных комиссаров «О строительстве Норильского никелевого комбината», передавшее его ГУЛАГу НКВД; в тундру прибыла первая партия з/к — 1200 человек. Если уж Бродского в связи с 75‑летним юбилеем благодарные потомки умудрились записать в имперские поэты, Симонова, кажется, сам Бог велел. Но есть нюансы.

История создания летом 1941‑го известнейшего стихотворения «Жди меня» описана самим автором. Вернувшись с фронта, он неделю провел в Москве. «Разные дни войны», том первый, глава десятая: «За эти семь дней, кроме фронтовых баллад для газеты, я вдруг за один присест написал «Жди меня», «Майор привез мальчишку на лафете» и «Не сердитесь, к лучшему».

Я ночевал на даче у Льва Кассиля в Переделкине и утром остался там, никуда не поехал.

Сидел весь день на даче один и писал стихи. Кругом были высокие сосны, много земляники, зеленая трава. Был жаркий летний день. И тишина. Так тихо, что я вдруг почувствовал усталость. На несколько часов даже захотелось забыть, что на свете есть война…

[…]И вообще война, когда писались эти стихи, уже предчувствовалась долгой. «… Жди, когда снега метут…» — в тот жаркий июльский день было написано не для рифмы. Рифма, наверно бы, нашлась и другая…»

Стихотворение напечатает в начале 1942‑го на третьей полосе «Правда». Мне в голову не приходят другие стихи, что стали бы таким безусловным событием для всего, без исключений, народа. И не одного: Алексей Симонов снял в 2005‑м фильм «Ка Эм» об отце. Один из эпизодов: он разыскал в израильском городке Араде ветерана Второй мировой — тот в перерыве между боями положил переведенное на иврит «Жди меня» на музыку. И после пел на разных фронтах, песня стала гимном воюющих евреев.

Пели «Жди меня» литовцы — в переводе своей поэтессы Саломеи Нерис.

Это был стих для всех девушек мира и для всех ушедших воевать мужчин. От рядовых до генералов.

В 90‑х появились мемуары Валерия Аграновского «Последний долг». В них есть глава «Вариации» о симоновском «Жди меня». И начинается она не с любви, не с войны, а с ареста поздним вечером 31 декабря 1938 года в редакции «Комсомольской правды» Залмана Румера — сразу после подписания им, дежурным редактором, последней полосы новогоднего номера. Они успели с бригадой выпить за Новый год, подняли второй тост, как и положено, за товарища Сталина, — тут и вошли двое. Позволили допить за Иосифа Виссарионовича и увели — на 17 лет. Румер провел их на Колыме.

Далее Валерий Абрамович переносит читателей в 1977 год. Центральный Дом литераторов: писатели встречаются с работниками Норильского металлургического комбината. «Полилась через репродукторы слегка смикшированная «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес…» в исполнении Кобзона, а молодые рабочие при помощи мелодекламации, как пионеры на взрослых форумах, отрапортовали писателям об успехах родного комбината: зарифмованные в стихах тонны, проценты плана…» Вел вечер Константин Симонов, ему помогал Евгений Рябчиков.

Справка: РЯБЧИКОВ Евгений Иванович (1909—1996), коллега и старший товарищ Симонова, работал в «Комсомольской правде», арестован в 1937 г. Осужден 02.02.1938 г. Особым Совещанием НКВД СССР по ст. 58 на 5 лет ИТЛ. По окончании срока с 1943 года выпускал в Норильске спортивную газету «Заполярный динамовец», участвовал в выпуске газет «За металл» (для вольнонаемных) и «Металл — фронту» (для з/к). Фактически находился в ссылке — жил по справке, все перемещения вне Норильска с разрешения властей. Писал в Москву, прося пересмотреть его дело. Благодаря заступничеству замнаркома внутренних дел, куратора советской металлургии А. Завенягина и авиаконструктора А. Яковлева вернулся в Москву, и его еще тогда реабилитировали.

 

Вечер в ЦДЛ формально и скучно катился к завершению, как вдруг слово попросил Давид Кугультинов.

— Друзья мои, — сказал он, — я не хотел бы портить вашего праздничного настроения, но не могу не вспомнить людей, на костях которых стоит Норильск!

«Кугультинов ни слова не сказал о трудовых героических буднях нынешнего Норильска, а вспомнил о том, как молодым человеком написал письмо Сталину в защиту своего маленького народа, «друга степей», обвиненного в тотальной измене Родине и высланного с собственной земли, после чего и оказался в Норильске на долгий десяток лет «покорять вечную мерзлоту». […] Зал словно переменился, в нем оказались совсем не те люди, которые были до выступления поэта, […] горечь и ностальгия потянули на сцену стариков, чтобы вспомнить непарадный Норильск, живых и погибших товарищей. […] Я видел, как Евгений Иванович Рябчиков потянулся к Симонову, что-то шепнул ему с озабоченным выражением на лице (что еще мог шепнуть, кроме как: «Костя, дело пошло не туда, нас не погладят по головке»?), а Симонов в ответ только поднял плечи всего лишь: мол, а что тут можно поделать?! В этот момент кто-то из стариков вспомнил с трибуны кладбище на окраине Норильска. […] Дождавшись паузы, Константин Михайлович что-то шепнул Рябчикову, наверное: «Женя, объяви меня». Тот немедленно объявил. Не помню точно, с чего начал Симонов, но сказал он примерно следующее: до войны ему пришлось написать стихи, посвященные другу, сидящему в ту пору в Норильске, но по понятным причинам опубликовать их удалось несколько позже, в начале войны, и, если зал не возражает, Симонов готов их сейчас прочитать. Поднявшись из-за стола, Константин Михайлович не встал на трибуну, а сделал по сцене два-три шага к зрителям, остановился у самого края и в полной тишине, без микрофона, грассируя, начал:

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди… — На третьей строке зал вдруг поднялся. Мы стоя выслушали известные каждому из нас стихи, вдруг приобретшие совершенно иное, я бы даже сказал — оглушительное звучание».

Аграновский рассказывает, что через некоторое время — Симонова уже не стало — он оказался в одном доме за общим столом с Евгенией Самойловной Ласкиной, бывшей женой Константина Михайловича, матерью его сына Алексея. «За столом я рассказал «в лицах» потрясшую меня историю, происшедшую в ЦДЛ, хотя, как я понял, отзвуки ее Евгения Самойловна уже слышала. Тем не менее она позволила мне высказаться, а потом сказала: увы, все было со стихами «Жди меня» не так. Уже шла война, год был сорок первый, мы с маленьким Алешей находились в эвакуации, и вот однажды в Москву с фронта приехал на несколько суток Константин Михайлович…» Далее следует хрестоматийная история рождения «Жди меня».

«Предполагать, — закончила Евгения Самойловна, — что, поддавшись общему настроению и не желая быть ему в диссонанс, Симонов на вечере в Доме литераторов слегка мистифицировал историю написания «Жди меня», я, как вы понимаете, не могу, даже если все и было так, как вы нам рассказали», — закончила Евгения Самойловна.

Прошло еще какое-то время, и Аграновский зашел по делам в «Литературку», где тогда работал Румер. Тот поинтересовался подробностями выступления Симонова в ЦДЛ, и вот что Аграновский услышал от Румера в ответ: «В декабре 1939 года, находясь в Колымских лагерях, он попал в переделку, едва не стоившую ему жизни. Кто-то из товарищей по бараку показал ему листочек со стихами, написанными от руки и под названием, как вы уже догадываетесь, «Жди меня», причем неизвестного автора. Румеру стихи понравились искренностью, он взял листочек себе, а через сутки или двое стукнули, как и положено в таких случаях, «куму» (спецоперу). Тот вызвал к себе Румера: чьи стихи, как появились в зоне, кто передал, кому сам показывал — полный допрос с составлением протокола. То, что стихи «лагерные», что посвящены именно политическим, а не каким-нибудь бытовикам или уголовникам, ни у «кума», ни у Залмана Афроимовича сомнений не было, да и быть не могло. Прикинув, что ему шьется новое дело и оно может стать групповым (если в нем замешаны хотя бы два человека), Румер, избегая большей беды, решил «признаться»; никто мне листочек не давал, я тоже никому не показывал, а стихи написал, извините, гражданин начальник, — я! «Кум» признанием удовлетворился […] и тут же закрыл его пятнадцатью сутками шизо».

А когда спустя два года вышла «Правда» с этими стихами, «кум» за присвоение Румером чужих стихов не пожалел ему еще пять суток.

«Вернувшись после реабилитации в Москву и встретив как-то Симонова в редакции, Залман Афроимович специально познакомился с ним, чтобы сказать, как он это всегда делал, совершенно серьезно и даже без намека на шутку: «Нехорошо, Константин Михайлович, присваивать чужие стихи». — «В каком смысле?» — «Так ведь ваши «Жди меня» я написал!» И выложил всю колымскую историю. Я, — продолжает Аграновский, — конечно, спросил, какова была реакция Симонова. «Нормальная была реакция, — ответил Румер, — пошли тут на угол в «Нарву», я поставил Косте сто пятьдесят, а он — мне. Соавторы! Ну, еще на «ты» выпили, на брудершафт. Так что, Валерий, он правду сказал в ЦДЛ: до войны писались стихи».

В заключение Аграновский делится несколькими сомнениями. Действительно ли так прямо и сказал Симонов со сцены ЦДЛ? «Показаться» могло и всему залу, такие случаи бывают. Второе. Уже после событий в ЦДЛ, летом 1979‑го, Симонов сказал Борису Савельевичу Ласкину, узнав, что он живет на той же даче, где жил Кассиль: «В таком случае, мой мальчик, могу тебе кое-что сообщить. Осенью тысяча девятьсот сорок первого года приехал я с фронта на короткое время, и так случилось, что целые сутки провел в Переделкине на даче у Кассиля. И вот как раз тогда, именно там, где ты сейчас живешь и работаешь, я написал стихотворение «Жди меня» (сборник «Константин Симонов в воспоминаниях современников»). Спрашивается: если Константин Михайлович сказал правду в ЦДЛ, зачем ему понадобилось мистифицировать Ласкина? «Если же правда была сказана Ласкину и она же изложена в дневниках, какой был смысл Симонову вводить в заблуждение множество людей, с болезненной чуткостью внимающих каждому слову, произнесенному Константином Михайловичем в тот вечер со сцены?»

Третье. Действительно ли произошла на Колыме история, рассказанная Румером? И она случилась зимой 39‑го, а не 41—42‑го? «Все же трудно понять, зачем надо было Константину Михайловичу объявлять всему залу, что посвящены эти стихи, оказывается, вовсе не Валентине Серовой, а другу, сидящему в Норильских лагерях. […] Вот уж воистину прав Алеша, сын Константина Михайловича Симонова, — продолжает Аграновский, — написавший однажды, что все мы выросли во времена, одним из принципов которых было: когда создаются легенды, факты молчат. Я бы только поправил Алексея: когда факты умалчиваются, тогда-то и создаются легенды…»

 

Кстати, историю, аналогичную румеровской, в фильме «Ка Эм» Алексея Симонова рассказывает социолог Всеволод Вильчек — он работал на норильском ТВ. И заранее называет то, что он слышал, «байкой» с неизвестной степенью достоверности: «З/к гнали с промплощадки в лагерь. Всегда по дороге смотрели вниз: вдруг что-то найдется под ногами. И вот один увидел спичечный коробок, незаметно для охраны поднял, в бараке открыл. Там бумажка. Читает: «Жди меня…» Кто-то настучал. Вызывает начальник режима: «Ты написал?» Нажали — согласился. Увезли в Красноярск, к большому начальнику. Полковник: «Так что, ты написал?» — «Я». — «Мудак ты, это Симонов написал, отправляйся назад в лагерь».

К слову. В начале 90‑х я слышал в Норильске апокриф о том, что знаменитая песня «Надежда» Пахмутовой и Добронравова — в реальности о норильском аэропорте «Надежда», работавшем с середины 40‑х до середины 60‑х, когда открыли порт «Алыкель». И вообще этот текст изначально появился чуть ли не в стенгазете аэродрома… Конечно, это не так, но что если? И какими новыми смыслами тогда наполняются всем известные строки? «Светит незнакомая звезда…»

 

«Новая» обратилась за комментарием к Алексею Симонову:

— Валя Аграновский был нашим с мамой близким приятелем ровно до этой публикации, — сказал Алексей Кириллович, — и то, что он в ней рассказывает о реакции моей матери на его, Валин, рассказ, — это его изобретение. Он дал главу про «Жди меня» в «Московском комсомольце» — там было еще несколько подарков, вроде того, что он от моей матери слышал, будто Константин Симонов, приехав с фронта, читал «Жди меня» — ей. Никакого разговора с ним у нас не было, а была моя заметка в том же «МК», где я его — с благословения мамы — поставил на место. Именно оттуда у Аграновского появилось упоминание дневников и рассказа Бориса Ласкина, моего дяди. Аграновский это все творчески, как видите, переработал и напечатал более сдержанный, но оттого не менее апокрифический вариант. Что почудилось Аграновскому: друг попал в лагерь, и оставшийся на воле мужчина уговаривает его ждать (??!) Ну если отбросить логику как таковую, так логика чувств должна же существовать: можно ли заклинать человека, попавшего в лагерь, не забывать своего друга, остающегося на воле, невзирая на жизненные сложности?

Евгений Симонов, внук Константина Симонова и сын Алексея Симонова:

— У меня нет оснований сомневаться, что «Жди меня» написаны во время войны, но цена моего собственного суждения невелика: не видел-не состоял-не участвовал-не привлекался… Но я люблю этот апокриф по причине, описанной Аграновским: «Главное, о чем необходимо сказать: как бы там ни было, до войны ли написал Симонов «Жди меня» или в жарком июле 1941 года, сама возможность естественного и правдивого «наложения» военных стихов на лагерные (или, как кому-то кажется, лагерных на военные) несет в себе так много красноречивого содержания, что, право, нет никакого резона и удовольствия докапываться до историко-библиографической истины». Действительно, сама поэзия важнее доподлинного выяснения обстоятельств ее написания. Поймите, что в конечном счете фактическая правда не имеет решающего значения — кроме одного: «Жди меня» — это и про норильские лагеря. Что и доказывает эта история. И какова бы ни была интенция Симонова на даче Кассиля, по сути, и в 1977-м в ЦДЛ, для вынесения этого суждения не важно. Можно просто прочесть «Жди меня», и теперь это самоочевидно.

Это не попытка расследования, нечего тут выискивать. Россия — это общий вагон. На какой войне «Жди меня» написано? На Гражданской, чьим продолжением стал ГУЛАГ, или Отечественной? Мне кажется, это просто история про великие стихи, что западают в каждую душу. Где бы и кем бы ты ни был.

Смотрите: стихи сейчас, конечно, не читают, слушают песни, — какой, судя по всему, новый хит страны нарождается? «Русская весна» от Юрия Шевчука.

Все вокруг обретает хрупкость и неустойчивость, мы снова голы, никчемны и зависимы от случайностей. Сам президент Путин, который вселял прежде в большинство уверенность, прямо констатирует: сдерживающие факторы девальвируются, а порог применения силы явно снизился. Кто не чувствует этого? Авторитарный режим — это всегда если не война, то подготовка к ней. Кто не видит, что русская весна — это война? И назад уже ничего в обозримом будущем не отыграть.

А значит — снова время вот такой симоновской лирики. Пронзительных чувств, они же мольбы и молитвы, как единственного способа сохранить себя в раскручивающемся экстриме, войне, походе, насилии, противопоставлении России остальному миру… Не верь, не бойся, не проси. И — жди меня. Только очень жди. Это наш Ветхий и Новый Завет, наши Четьи минеи. Наше искусство бежать по лезвию.

Даже не так. Начальная триада факультативна, это требование к себе. А от мира нужно одно: «Жди меня, и я вернусь, / Всем смертям назло». Мы еще сто, и двести, и триста лет будем спорить друг с другом и уничтожать несогласных с большинством, но в этом мы едины.

Времена — 39‑й ли, 41‑й и год нынешний — разумеется, не сравниваю. Таких репрессий и такой войны, конечно, уже не будет никогда. Но для конкретного человека масштабы потрясений вторичны, прежде — его личная судьба. Вот Аграновский пишет: «Это совершенно не военные стихи: ни фашистов в них нет, ни врагов, которые «сожгли родную хату», ни самолетов, ни противотанковых орудий, ни солдат…» То, конечно, не аргумент в пользу его версий, потому что жизнь — что на фронте, что в лагере, хоть где и хоть какая — это не внешние события, а неисчерпаемая тоска. Мир — не картинка в теленовостях, не геополитические и внутриполитические игры, а мчащийся среди трагически бескрайней заснеженной степи ночной поезд. Это и жизнь каждого, ведь мир имеет ценность только потому, что ты в нем рождаешься. Не это ли и есть судьба — наши персональные попытки протаять дыханием лед на стеклах в тамбуре посреди открытого космоса?

 

И чем плотнее поток событий, тем это яснее. Ни в одной войне, ни в одной насильственной смене режима — для конкретного человека с конкретным сердцем, глазами, дыханием, любовью и страхами — не бывает победителей и побежденных. Какие в войне, массовом помешательстве, могут быть победители, какое величие?

Симоновский текст — простой, очень мужской и вместе с тем суггестивный. Симонов нашел такие слова и такую музыку их построения, что они перестали быть просто стихами, обозначающими переживание; они стали им, приблизились к самой реальности — трагедии, перенапряжению, шоку. И — надежде. Почти магическое преодоление невыносимого стресса синтаксисом, лексикой, ритмом.

Это молитва, заклинание, заговор, отсылающий к самым глубинам и человека, и всего человеческого, наивысшим ценностям и силам. В эпоху такой определенности бытия, какая наступает, смысл может быть только в этом.

Это время — стихов для общего вагона — снова здесь, с нами.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera