Сюжеты

Ноев ковчег, или Семейное

Жена есть жена

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 134 от 4 декабря 2015
ЧитатьЧитать номер
Культура

Александр Генисведущий рубрики

Жена есть жена

1

Даже Бог не без греха. В одном он сам раскаялся — в том, что создал нас. В Библии так и сказано: «Раскаялся Господь, что создал человека на Земле, и воскорбел в сердце Своём». Но Ему стало жаль собственное творение, к которому у Бога не было претензий, если не считать людей. В остальном мир был прекрасен, особенно — фауна, лучшим представителем которой Бог хвалился перед Иовом. «Вот бегемот: ноги у него, как медные трубы».

Мне кажется, что и Ноя Бог выбрал не за особую праведность, не помешавшую ему напиться при первой возможности, а как дельного директора зоопарка. Собрав зверей на развод, Ной построил из смолистого дерева гофер ковчег-теват. С иврита это слово можно перевести как «сундук» или «рундук», в котором мой киевский прадед торговал дамским платьем на Евбазе. Обшитая крепкими досками лавка наглухо, как ковчег, закрывалась со всех сторон, что спасало от погромов, но не от советской власти. До нас рундук дошел лишь в семейных преданиях. С ковчегом дело обстоит не лучше, и его обломки до сих пор ищут археологи и маньяки разных стран и трех вероисповеданий. Больше всего в этих разысканиях повезло русскому авиатору Владимиру Росковитскому, который в 1916 году, облетая Арарат, якобы нашел в горном озере на высоте 4300 метров остатки ковчега и описал его.

— Изнутри, — рассказывал летчик, перебравшийся к тому времени в Америку, — ковчег напоминал огромный курятник, снаружи он был сколочен из олеандровых бревен, исписанных загадочными рунами.

Несмотря на войну, Николай II отправил на место находки сразу две экспедиции библеистов-скалолазов. Одна пропала целиком, вторая — не совсем, но из-за начавшейся революции результаты исследований не дошли до научной общественности. Однако несколько уцелевших бревен ковчега сумели все-таки доставить на Волгу тайком от взявших верх большевиков-богоборцев. Об этом рассказал последний участник экспедиции — солдат Федор Батов, скончавшийся в 1969 году.

— Чтобы скрыть от безбожных властей драгоценные бревна, — вспоминал солдат, — их использовали для постройки баржи купца Неметова.

Но вскоре судно отобрали, чтобы перевозить арбузы трудящимся. А в начале 1930-х баржа села на мель и вмерзла в лед возле небольшого приволжского села Духовницкое. Председатель райисполкома Безруков велел разобрать судно и построить здание школы из спасенных бревен. В этой сельской школе появились странные учителя, как то: преподаватель трех языков, бывший полковник царского генштаба Михаил Золотарев, приятель Бунина филолог Ленге и Прасковья Перевозчикова, служившая фрейлиной у матери Николая II.

— Возможно, — предполагает волжский археолог-самоучка Алексей, избегающий называть свою фамилию, — в задачу именитых педагогов входил перевод рунических надписей.

Так или иначе, бревна ковчега оказывали бесспорное ментальное воздействие на учащихся школы. Из ее стен вышли 60 докторов наук и несколько академиков, включая физика Гурия Марчука, последнего советского президента Академии наук. Кроме того, в духовницкой школе учились 38 будущих профессоров, 29 заслуженных деятелей науки и летчик-космонавт Александр Баландин. Большая часть ученых стала физиками-ядерщиками, вероятно, потому, считают местные, что ковчег был на атомном ходу.

— Индиана Джонс, — скажут маловеры, но я точно знаю, что все это — правда.

Во-первых, с тех пор, как в перестройку магические бревна растащили неизвестные, школа в Духовницком перестала поражать мир талантами. Ну а во-вторых, в этой школе учился мой тесть Вениамин Иванович Сергеев, который звал себя Веня и был самым необычным человеком из всех, кого мне довелось встречать.

Веня виртуозно врал на голубом глазу. Они у него были того интенсивного цвета, который мне напоминал о тельняшке, а жене — о врубелевском Пане. Лысый и приземистый, Веня выдавал себя за увальня, каким он точно не являлся. Однажды мы с ним нырнули в Даугаву вместе, но, когда я всплыл, он уже приближался к другому берегу, показывая с каждым могучим рывком круглую, как у пингвина, грудь.

— Так, небось, — с восхищением сказал я, — вы и Волгу переплыть можете.

— Вдоль, — согласился тесть.

Анархист с непреодолимой склонностью к браконьерству, он годами жил без документов. Советскую власть Веня ненавидел по личным причинам, веря, что она принадлежит евреям, к которым он относил любое начальство — от Брежнева до участкового, сдуру конфисковавшего паспорт тестя.

Он умел делать все, кроме полезного: разбирать, но не собирать часы, фотографировать, но не проявлять пленку. Даже рыбу, без которой этот коренной волжанин не мог жить, Веня промышлял в порту, где она сильно пахла керосином.

Когда мы поженились, я всего этого не знал, поскольку тесть забыл прийти на свадьбу. Да и остальные гости не обращали на нас особого внимания, если судить по тому, как они орали «Горько!», не заметив, что молодые уже два дня как отбыли в свадебное путешествие по родному краю балтийского сюрреалиста Чюрлёниса. Нас провожала только моя мама.

— Запомни, сынок, — сказала она, — холостым плохо везде, а женатым — только дома.

 

2

В сорок я вспомнил, что 20 лет женат и никогда об этом не задумывался. В молодости брак не мешал дружбе, а если мешал, то прекращался, чтобы не мешать.

Мораль советского человека живо напоминала конфуцианскую. Просвещенные бонзы, считая секс естественным отправлением, иногда занимались им, не отрываясь от государственных дел. Но публичное проявление супружеской любви, а тем паче нежности, осуждалось как постыдная несдержанность. Китайские поэты воспевали мужскую дружбу, наши — тоже, пренебрегая при этом половыми различиями: «Старик, ты кормила Алешку грудью?»

Проще говоря: жену стеснялись, любовницей гордились, даже когда ее не было. Брак был ареной вечных ссор и источником глуповатых анекдотов.

— Был день, когда вы не ругались с матерью? — спросил Гендлер отца, умершего за месяц до своего столетия.

— Был, — ответил тот, подводя итог 75-летнему браку, — но он был прожит зря.

Мои провели вместе 60 лет, не переставая жаловаться друг на друга.

— «Война, — перевирал мой отец Клаузевица, — есть продолжение любви иными, насильственными средствами».

Потаенная нежность требовала дергать жену за уже седую косичку. Но я, оставшись без соавтора, прервал родовую традицию: мне понадобился редактор, желательно — свирепый. Сперва, опасаясь непотизма и семейственной снисходительности, я нарочно бесил жену, прежде чем дать ей текст на правку, но быстро выяснил, что напрасно боялся.

Читая с Вайлем друг друга, мы всегда выбирали выражения. Сомнительное место отмечалось точкой на полях, но, если оно оказывалось дорогим и важным, мы делали вид, что след оставил не карандаш, а муха. Попеременно выступая то критиком, то автором, каждый из нас избегал резкости и тогда, когда ее следовало бы навести. Такт и трусость делали совместный текст итогом немых компромиссов. С Ирой о них речь не шла. Дочь своего отца, она во многом походила на него. Ира научилась фотографировать и ловить съедобную рыбу. Политике она, как и Веня, не доверяла и не церемонилась с чужими, тем более — со мной.

Ее редакторские претензии не сводились к точкам и удовлетворялись истреблением абзацев, а иногда и страниц. Ее интересовали не интеллектуальное усилие, не доказательная логика, не широта кругозора и глубина эрудиции, а ничем не замутненная чистота повествовательной линии. Поднаторев на нашем факультете в филологическом жаргоне, Ира свела его к отточенным резюме.

— Каша, — говорила она, и я беспрекословно вычеркивал вымученный силлогизм, скрывающий за длинными словами то, чего не понимал и сам автор.

— Не включается, — говорила она, и я выбрасывал первую страницу, чтобы начать текст без разгону, in media res.

— Ну и что? — говорила она, и я присочинял эпилог.

— Убавь громкость, — говорила она, и я размазывал финал, чтобы замаскировать эффект.

Когда Ире было скучно, она не стеснялась зевать, когда забавно — хмыкать, и я с трепетом сторожил просмешки, делая вид, что не слежу за ней.

Начавшись с литературы в 213-й аудитории рижского филфака, 20 лет спустя наш брак продолжился, но не исчерпался ею. Ира всегда делала что хотела, в чем я убедился, когда мы купили водяную кровать.

В 80-е такие вошли в моду, и я не устоял: в них было что-то от Джеймса Бонда. Заменяя бедным яхту, налитый водой матрас вносил в семейный быт сдержанную экзотику и доступную роскошь. Дубовая рама, однако, не проходила в двери. Пытаясь втиснуть покупку в проем, мы покорежили косяк, поцарапали стену и замуровали спальню. Измерив рулеткой все, до чего дотянулся, я с цифрами в руках доказал, что выхода нет.

Переночевав на ковре в гостиной, утром я ушел верстать «Новый американец», а вечером кровать была внутри. Ира отказалась объясниться, и я годами перебирал варианты, остановившись в конце концов на телепортации.

Кровать, надо сказать, не оправдала ожиданий. Она вызывала морскую болезнь, и мы обрадовались, когда гектолитр воды из прохудившегося матраца залил соседей. Утихомиривая их, мы распилили монстра и выбросили по частям. Тайна, однако, сохранилась и не давала мне покоя. С тех пор я стал присматриваться к жене, особенно по ночам, после триллеров про ведьм и вампиров.

Главным из ее парапсихологических свойств было сверхъестественное упрямство. Приняв решение, в том числе вопиющее, она не вступала в переговоры со мной, судьбой и начальством. Ира не верила в любую иерархию, отрицала просвещенный софизм и шла, не разбирая дороги, к цели, внушенной ей разумом, случаем или капризом. Еле успевая уворачиваться, я и тут вспоминал маму, которая брала свое тихой сапой.

— Муж, — твердила она, — в семье голова, а жена — шея.

Но Ира не верила в дипломатию. Выслушав мои цветистые аргументы, она не вступала в риторическое соревнование, а поступала по-своему — часто с умом, иногда — с пользой, но всегда — без оглядки.

Чтобы выжить в таком браке, я вел себя как посол в тоталитарной державе: предлагал на выбор два варианта — плохой и тот, что мне нравился.

— Серебряную свадьбу, — размышлял я вслух, — можно отметить, собрав сто гостей в брайтонском ресторане, а можно — вдвоем в Венеции.

Отель «Дом Рёскина» стоял на набережной канала Джудеки. Туристы с лайнеров заглядывали к нам в окно, и мы махали им, не вылезая из постели. К годовщине я подарил ей синюю птицу работы стеклодува с Мурано. Она мне открыла секрет водяной кровати.

— Чтобы она пролезла в спальню, — сказала жена, — надо было открутить деревянный порог перед дверью.

— Слава богу, а то я уже подумывал об экзорцизме.

 

3

Набрав — вместе с родителями — век супружеского опыта, я решусь сказать, что с годами брак приобретает устойчивость не пирамиды, а небоскреба, безнаказанно виляющего под порывами любого ветра, не исключая ураганного, как в случае с «Сэнди». За его приближением мы следили по телевизору. Захлебываясь от возбуждения, синоптик предупреждал, что ураган высадится на берег между статуей Свободы и мостом Джорджа Вашингтона.

 — Это же — мы, — правильно рассчитала жена и предложила переехать в узкий коридор, чтобы нас не раздавила крыша.

Я возражал, надеясь увидеть приливную волну с 10-этажный дом. В нашем было два этажа, и оба стонали. В самый интересный момент телевизор пискнул и отключился вместе с остальным электричеством. Стало страшно, темно и скучно. Натянув одеяло на голову, мы ждали худшего и незаметно заснули.

Утром обнаружилось, что у одних соседей ураган сдул крышу, у других — выбил окна, у третьих — повалил уже пожелтевший клен, и мы долго любовались им с балкона под нежарким осенним солнцем, пока я не вспомнил о холодильнике. В нем прозябали без тока три сотни закрученных на зиму пельменей. Позвав друзей, мы быстро, чтобы успеть до заката, пообедали дважды и разошлись в тихой темноте.

Ураган стер все, что принес прогресс: радио, светофоры, связь, интернет. Оставались, как у Пушкина в Михайловском, книги, но только днем, вечером приходилось экономить свечи. Когда осталась одна, мы перешли на аварийный режим и взялись за Мандельштама. Запалив с одной спички фитиль, я читал первую строфу, которую мы толковали, погасив свечу.

Воздух пасмурный влажен и гулок;
Хорошо и не страшно в лесу.
Легкий крест одиноких прогулок
Я покорно опять понесу.

В кромешной, не разбавленной уличными фонарями тьме, каждая строка казалась роковой, как на стене Валтасара.

— Мандельштам, — начинал я, ссылаясь на Парамонова, — поэт культуры.

— Тогда почему, — удивлялась она, — ему не страшно в лесу, да еще и одному?

— Ну, он не совсем один — с крестом.

— Еще хорошо, что с «легким», который ничего не перечеркивает.

— И раз «опять», значит, привык: своя ноша не тянет.

— Если путь не ведет к Голгофе.

— Он себя и не сравнивал.

— Но ведь помнил, будто уже в 20 лет знал, что ему предстоит, — заключал я и зажигал огарок, чтобы прочесть следующую строфу.

За неделю без света мы едва закончили сборник «Камень», и я жалел, когда починили электричество.

— Любовь посредством Мандельштама? — заинтересовался рассказанным фрейдист Парамонов.

— Камасутра книжника, — поправил я его, заодно решив, как назвать свою любимую книгу.

Нью-Йорк

Продолжение следует. 
Начало в №№ 253945586675849099108114117123134140 за 2014 год и №№39152028344955586369788496105111117, 122 за 2015 год

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera