Сюжеты

Близнецы, или 9/11

Сгорел амбар, стало видно луну

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 6 от 22 января 2016
ЧитатьЧитать номер
Культура

Александр Генисведущий рубрики

Сгорел амбар, стало видно луну

1

Почему мы приняли именно этот праздник, объяснить легко. Хеллоуин создан для космополитов. Поднявшись над миром, точнее — опустившись под него, ночь чертовщины роднит эллина с иудеем, фею — с гоблином, и, переходя на личности, Горбачева — с Ельциным, а республиканца — с демократом.

— Роднит, как смерть, — язвили гости, собираясь к нам на маскарад.

— Лишь бы не больше семидесяти, — волновалась жена, боясь, что рухнет балкон, куда отправляли курящих.

За веселье отвечала «Смирновская» с насосом: в красном углу стояла бутыль размером со взрослого щелкунчика. На закуску я запекал окорок в сидре и солил целого лосося. Музыкой заведовал Журбин. Саша играл на пианино, единственным достоинством которого был год рождения. Ровесник революции, инструмент сохранился не лучше нее, но Журбина это не смущало.

— Если клавиш больше половины, — деловито объявил он, — я могу сыграть что угодно, если меньше, то что получится.

Кульминацией праздника всегда была групповая фотография. Искусная Марианна Волкова, снявшая всех русских звезд трех поколений, сгоняла гостей в кучу, строила в три ряда и укладывала строптивых на пол.

— История не простит, — объясняла она, вытаскивая зазевавшегося из уборной.

Если считать меня историей, то так оно и есть. Когда сегодня, уже совсем в другом веке, я разглядываю эти длинные, склеенные, чтобы все влезли, снимки, то радуюсь, что одни друзья на них молоды, другие — живы.

На левом фланге пилястрами возвышаются дочки Смирнова: Дуня и Саша. Рядом с ними любой — метр с кепкой. Однажды сестры взяли меня под руки и подняли на смех.

— Втроем, — обрадовались ведьмы, — мы напоминаем большую букву W.

Рядом угадывается Битов, почему-то в маске коровы. Где бы мы ни встречались, на конференциях или за столом, я никогда не слыхал от него банального слова. Тем больше было мое удивление, когда в дни Грузинской войны мне попалась подпись Битова под своеобразным документом, назвавшим Америку врагом свободы и оплотом тоталитаризма. Живя здесь, я этого не заметил, но Битову, который редко ее покидал надолго, ничего не сказал. Я ведь до сих пор не знаю, как себя вести со взрослыми, которые были кумирами моего детства. Однажды я выпивал на чужой американской кухне, сидя между Гладилиным и Аксеновым.

— В пятом классе, — сказал я, не сдержав восторга, — мне казались лучшими книгами всех времен и народов «История одной компании» и «Пора, мой друг, пора».

— А сейчас? — быстро и хором спросили классики.

— Не знаю, — признался я, — слишком люблю, чтобы перечитывать.

В заднем ряду на фотографии — Илья Левин, нарядившийся беглым каторжником. Он так и сидел за рулем всю дорогу из Вашингтона — полосатый, как зебра, на которых Илья насмотрелся в Африке. Ленинградский филолог и американский дипломат, Левин выучил суахили, идиш и фарси, чтобы работать в экзотических краях. Илья справлял Пурим во дворце Хусейна, ел жареную кобру в Душанбе, на Занзибаре покупал пряности с ветки, в Москве лучше всех делал хреновую настойку. Не удивительно, что, попав в Эритрею, Илья первым посадил хрен в африканскую землю. В этой нищей, но гордой стране он служил атташе по истребленной марксистскими властями печати, а в свободное время осматривал достопримечательности.

— В оазисе, где родился Ганнибал, — вспоминал Левин, — есть отель «Пушкин».

Рядом с Ильей — Володя Козловский, знавший английский лучше всех эмигрантов. Для разгона он перевел на русский «Камасутру» и составил многотомный словарь нашего мата.

Художники Гриша Брускин и Вагрич Бахчанян снялись без масок, чтобы потомки опознали. Зато миниатюрный берлинский живописец Женя Шеф походил на эльфа, и не только в Хеллоуин. Рядом с ним — одетый цыганским бароном Сёма Окштейн, который прославился женскими портретами-фетишами в стиле вамп. Моделью ему служила милая жена, сделавшая карьеру в банке.

— Сразу и не узнал, — застеснявшись, сказал я при знакомстве.

— Зато брак счастливый, — ответила она.

В центре снимка — королева бала Татьяна Толстая. Она неизменно получала «Золотую тыкву» за лучший костюм. И не удивительно, если учесть, что однажды Таня пришла в пальто, а скинув его, осталась в наряде орангутанга.

Шумная и веселая, на первый взгляд Толстая кажется не похожей на свою тонкую прозу. Но в ее литературе есть и нечто по-фольклорному залихватское, заговаривающееся, чуть ли не кликушествующее. Вот так Наташа Ростова танцует барыню: по-народному и как бог на душу положит, чем меньше думаешь, тем лучше получается. Толстая точно знает, когда отпустить вожжи и распустить язык — он сам до Киева доведет.

Пожалуй, только в нем, в Киеве, мы с ней и не встречались, зато прочесали изрядную часть остального мира. Путешествуя по городам Старого и весям Нового Света, мы всюду начинаем диалог с того места, на котором в прошлый раз его прервали. С Таней можно дружить дискретно. Пунктир разговора пересекается в точке встречи, чтобы побыть и посмеяться вместе. Например — в древнеримском, а теперь хорватском городке.

Литературный праздник в Пуле разворачивался в тенистом от пальм саду, где стоял помпезный Дом офицеров. В XIX веке здесь играли в бильярд австрийские адмиралы, в XX — югославские, теперь собрались писатели. Их встречала двухэтажная покровительница — голая, как леди Годива, резиновая женщина, оседлавшая книгу.

— ПУФКа, — представили ее мне, но разобрать аббревиатуру я не успел, потому что заиграл дуэт ударника с ударником.

— Национальный гимн? — спросил я.

— Скажете такое, — поджала губы соседка, и я больше не решался шутить над молодым и потому особенно обидчивым патриотизмом. Книжную ярмарку поручили открыть Толстой.

— Живеле! — выкрикнула она, и все перешли к выпивке.

Тем же вечером мы допивали последнее под светлым от звезд адриатическим небом.

— Мы с тобой тут тоже звезды, — задумчиво сказала Татьяна.

— Еще бы, — благодушно ответил я, — ты — Большая Медведица, а я — Малая.

Отсмеявшись, мы решили, что глупо расставаться и после смерти. Толстая в нее не верила, я не знал, что сказать. Чтобы узнать, мы договорились, что попавший на тот свет первым, пошлет оставшемуся на этом шибболет — тайное слово-пароль, содержащее благую весть. Пока жив, я, разумеется, тайну не выдам. Но иногда она мне снится: стихи, написанные такими словами, от которых отступает смерть. В Хеллоуин мы над ней еще хихикали.

 

2

В Америке я ничего не боялся. Разве что остаться без нее, когда нас с Вайлем пригрозили депортировать за репортаж из Гарлема «Белым по черному». Не испугался я и в тот вторник, когда меня разбудил звонок приятеля.

— Как дела? — спросил я, зевая.

— Дела? — вкрадчиво сказали в трубку. — Выгляни в окно, кретин.

Все еще не понимая, чего от меня хотят, я выскочил на набережную Гудзона, отделяющего наш дом от Манхэттена. Сперва я заметил только гурьбу растерянных на паркинге. Все смотрели на юг, многие снимали. Взглянув, куда все, я увидел Близнецов. Они всегда были моими любимцами. С нашего берега пара башен выглядела так, будто завершала кавычками Манхэттен, и я не уставал любоваться этой цитатой. К тому же в них было что-то писательское: один небоскреб — небоскреб, два — гимн тиражу. Если, конечно, они не отличаются друг от друга. Но в то утро одну башню окутывал черный дым, а другую — белый. Когда оба столба растаяли, исчезли и Близнецы. Ветер относил звуки в океан, и в тишине слышалась лишь скороговорка радио из открытой настежь машины. Остальное я досмотрел по телевизору. Репортаж из Даунтауна перемежался реакцией мира на происшедшее.

— В стране — паника, президент бежал, — сообщил московский корреспондент из Вашингтона, но я ему не поверил. Буш был на месте и читал детишкам про козу — девять минут, если считать с того момента, когда ему сообщили о налете.

Вслед за погибшей архитектурой потянулся шлейф историй и слухов. Иногда — со счастливым концом.

— Коллега с 83-го этажа, — рассказывали мне, — завел роман на стороне и вместо работы провел день со своей дамой в отеле с выключенным, естественно, телевизором. Домой вернулся как ни в чем не бывало и на вопрос жены, что на службе, сказал, что ничего нового. Жена, бедняга, не знает, то ли радоваться, то ли разводиться.

— Характерно, — замечал другой мой знакомый, изучавший список жертв в «Нью-Йорк таймс», — что ни одного еврея не погибло. Видимо, Моссад своих предупредил.

— А кто, по-твоему, — спрашивал я, взглянув на первые попавшиеся имена в газете, — Аронов и Бернштейн?

— Понятия не имею, — ответил он, не смутившись.

— Пожарным, — волновался другой, — достались тонны золота, которое расплавилось в ювелирных лавках с первых этажей.

Но в целом дураков было немного. На Юнион-сквер жгли свечи, приносили цветы, пели грустные песни и развешивали стихи и рисунки. Мемориальная выставка, перекочевавшая потом в музей, выросла на границе опасной зоны: южнее 14-й стрит никого не пускали. Воронки еще долго дымились, и спасатели носили респираторы, мы обходились марлевыми повязками.

Уже на следующий день все окрестные дома обклеили листовками, в которых спрашивалось, не знает ли кто о домашних животных, оставшихся без хозяев в запертых квартирах. Людям было не проще. Повсюду висели фотографии пропавших, о которых близкие все еще надеялись что-то узнать от прохожих. Люди обычно снимаются, когда им хорошо. Поэтому на фотографиях все смеются. Старик позирует на слоне: отпуск в Индии. Молодые веселятся на свадьбе. Девушка вымазалась мороженым.

Когда надежды иссякли и пришла пора опознавать трупы с помощью ДНК, вдоль реки вырос палаточный городок экспертов. К нему выстроилась огромная очередь родственников. Они несли завернутые в пластик зубные щетки, расчески, тапочки, запасную челюсть.

В Близнецах погибли либо богатые, либо бедные. Первые — финансисты, воротилы, вторые — те, кто их обслуживал: официантки, швейцары, водопроводчики, лифтеры. Последние, впрочем, сразу остались без дела. На землю можно было попасть только по пожарным лестницам, а это значит крутые пролеты, тесные площадки, мелкие ступени. Подгоняемые дымом и страхом, люди спускались и с 46-го этажа, и с 89-го, а может, и со 107-го, где я как-то ужинал в ресторане «Окнами в мир». До тротуара отсюда четверть мили, но по лестнице все спускались честным маршем. Никто не кричал, никого не давили, тут все были равны, кроме одной, парализованной. Оставшись без коляски, она, задерживая других, сползала на руках, пока ее не взвалил на плечи юноша пуэрто-риканской наружности. Он не назвал своего имени, то ли из скромности, то ли — нелегал.

На третью годовщину теракта в городе открылся виртуальный памятник Близнецам. В ночном небе могучие прожекторы выстраивали две белых, словно призраки, башни. Но вскоре световой мемориал отключили. Выяснилось, что он сбивает с толку перелетных птиц, которые уж точно не виновны в наших распрях.

 

3

После 11 сентября город изменился. Возле мостов зачем-то дежурили танки. На улицах появились солдаты. До этого я видел только одного, на экскурсии в Пентагоне, где он ловко шагал спиной вперед и смешно шутил, выбалтывая военные тайны.

11 сентября я, как обычно, собирался на студию Радио «Свобода», но взрывная волна выбила стекла и в нашем небоскребе. Манхэттен задыхался от зверских пробок, зато небо было пустым и чистым. Над страной не летал ни один самолет, пожалуй, впервые с тех пор, как их изобрели. Поэтому, когда я хотел послать рукопись московскому издателю, то на почте мне сказали, что через океан бандероль можно отправить только морем.

Вскоре все стало почти так, как было, и уже на следующий день моего товарища оштрафовали за нелегальную парковку. Недвижимость, на что я сдуру понадеялся, не упала в цене даже в оцепленных кварталах. Другое дело, что террор показал уязвимость Нью-Йорка, и за это я полюбил город как родной, особенно — Манхэттен.

Остальные боро растекаются по стране, теряясь в тусклых пригородах Квинса, тучных фермах Лонг-Айленда, могучих волнах океана и лесах континентального Бронкса. Но Манхэттен, этот остров сокровищ, можно было охватить одним взглядом с крыши Близнецов или объехать за день на своих двоих. Лишенный одной радости, я увлекся другой, принявшись заново изучать город с седла велосипеда.

У меня их четыре. Горный — для гор, спортивный — для равнин, гибридный — для покупок и трехколесный — для жены, которая только на таком и умеет ездить. Я всегда любил велосипед, за то, что с него дальше видно. Аристократ дороги, велосипедист, как мушкетер, меньше зависит от закона, позволяя себе катить навстречу машинам — «лососить», как это называется в Нью-Йорке.

Объезжая Манхэттен по периметру, я крепил связавшие нас узы. В этом городе мне довелось жить дольше, чем в любом другом. Я видел его днем и ночью, зимой и летом, трезвым и пьяным, молодым и не очень. Но после 11 сентября у нас начался второй медовый месяц. Первый, как это обычно и бывает, испортила неопытность. Сперва я не принял его старомодную нелепость и не оценил хвастливую, уместную только в Новом Свете эклектику. Чем лучше я узнавал Нью-Йорк, тем меньше понимал. Конечный и неисчерпаемый, как атом, он был начинен чудесами и с каждой встречей выглядел все более таинственным, словно в хорошем, как у Кесьлевского, кино, где реальность плывет незаметно и неизбежно.

Выбираясь на нью-йоркские улицы, я ничего не ждал и не искал, зная, что город сам повернется другим боком, открыв новый вид на себя и представив очередного персонажа. Один такой, одетый в одеяло, рылся в мусоре. Как все нью-йоркские бездомные, он казался целеустремленным и знал, что делал. Из бака вынимались алюминиевые банки, недоеденная пицца, бутылка с недопитым крепленым вином «Дикая ирландская роза». Собрав находки в кучу, бездомный открыл спасенную из мусора газету «Уолл-стрит джорнел», достал из-под одеяла треснутые очки и, перекрестившись, чтобы отогнать дурные новости, принялся читать полосу биржевых сводок.

Нью-Йорк

Продолжение следует. 
Начало в №№ 253945586675849099108114117123134140 за 2014 год и №№39152028344955586369788496105111117122134, 140 за 2015 год

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera