Сюжеты

100-летие неизвестного поэта

А когда ему было 5 лет, Ленин, встретив его с няней в Александровском саду, спросил: «Ты кто?..». И услышал: «Я? Человек!»

Фото: «Новая газета»

Культура

Олег Хлебниковредактор отдела современной истории

А когда ему было 5 лет, Ленин, встретив его с няней в Александровском саду, спросил: «Ты кто?..». И услышал: «Я? Человек!»


Андрей Рыбаков. 1951 год

Другого поэта такого уровня, ни разу не публиковавшегося при жизни, я не знаю. И столь сильных стихов, написанных в ГУЛАГе и о ГУЛАГе, о серпе, который «свистит неподалеку», и о молоте, который «подымают за спиной», на самом деле немного. Хотя и вышла целая антология «Поэзия узников ГУЛАГа».

Запомните это имя — Андрей Рыбаков.

Андрей Николаевич дожил до реабилитации и даже — до перестройки, но своих стихов напечатанными так и не увидел. Только его сын, известный правозащитник Юлий Рыбаков, издал его посмертную книгу. Боюсь, она так и останется единственной.

11 февраля — столетие Андрея Рыбакова.

Олег Хлебников

P.S. Ниже — заметки Ю.А. Рыбакова о своем отце.

 

«При обыске изъяли его стихи и записные книжки Блока»

Мой отец родился 11 февраля 1916 года в Петрограде. В детстве я услышал от него, что фамилия наша от предков — рыбаков с Онежского озера, которые еще в Петровские времена были взяты в Навигацкую школу, оттуда и пошла морская династия. С гордостью отец рассказывал мне о прапрадеде — участнике открытия Антарктиды, прадедах, защищавших Севастополь и Порт-Артур.

По рассказам бабушки, отца чуть не с младенчества отличало не только упрямство и своенравие, но и обостренное чувство собственного достоинства. По ее словам, в пятилетнем возрасте, когда семья ненадолго перебралась в Москву, случай свел отца с В.Ульяновым (Лениным). Мальчика водили гулять в Александровский сад; однажды нянька, вернувшись, рассказала, что мимо проходил Ленин, остановился, посмотрел на ребенка, спросил: «Ты кто?..». И услышал: «Я? Человек!». Будущий вождь пролетариата засмеялся и пошел дальше…

Позже, когда семья вернулась в Петроград, отец учился в Анненшуле, школе с углубленным изучением немецкого языка, рядом с Новой Голландией. Затем — театральная студия им. В.И.Немировича-Данченко, незаконченный Литературный институт им. А.М. Горького.

Уже в те годы наиболее созвучным его мироощущению стали творчество и личность Александра Блока. Он собирал все, что связано с ним, знал о нем многое, что еще могли рассказать его современники.

В мае 1941 года он был арестован по доносу о критических высказываниях в адрес власти и чуждых советскому строю стихах. В период следствия отец едва не был расстрелян, его дело в неразберихе первых месяцев начавшейся войны было передано трибуналу, откуда выход был один… Мой дед Николай Федорович Рыбаков, тогда капитан 2 ранга, преподаватель морского училища, узнав об этом, отправился в Петропавловскую крепость, где размещались отделы военной прокуратуры, и разъяснил начальнику следственного отдела, что его сын не военный и судить его, если он в чем-то виноват, должен гражданский суд. Как ни странно, дед вышел из Петропавловки свободным и продолжил служить, несмотря на сына — «врага народа», а отец был осужден гражданским судом по 58-й статье к пяти годам лагерей и 10 годам поражения в правах.

При обыске, кроме его собственных стихов, были изъяты и затем пропали в недрах ГПУ детские записные книжечки Блока, подаренные отцу старой нянькой поэта.

Заключение он отбывал в Сибири, в Кемеровских лагерях, сначала на лесоповале, позднее в лагерном, «крепостном» театре. Лагеря смешанного типа, где за одной колючей проволокой находились и уголовники, и политические, были машиной безжалостной эксплуатации и уничтожения. Ежедневно из лагеря вывозили по несколько телег с умершими. Голод, цинга, непосильный труд и холод довели отца до дистрофии. Но в лагере нашлись питерские интеллигенты, которые помогли ему оказаться в санчасти, а там он встретил мою мать.

Из заключения отец вернулся с женой и сыном. Из-за поражения в правах, по которому он не имел права жить в крупных городах, после освобождения работал в Новгородской областной филармонии, Уральском драматическом театре.

В Питер мы вернулись только в 1957 году, после реабилитации. Арест и неволя на творческом взлете, оторванность от культурных процессов и творческой среды своего времени, постоянное ощущение надзора и узость круга близких по духу людей легли тяжелым бременем на его жизнь. С другой стороны, ссылка, а потом и добровольная изоляция позволили ему избежать соблазна нравственных компромиссов и приспособленчества.

В своих ни разу не опубликованных при жизни стихах он остался верен себе и свободе, оставив нам свидетельство о своем страшном веке. Его жизнь оборвалась 7 октября 1988 года, на пороге перемен в судьбе России, о которых он мечтал всю свою жизнь.

Юлий Рыбаков

 

Андрей РЫБАКОВ

«Мой старый друг, не узнавай меня!»


  ***

 Зачем опять ты снишься, ночь за ночью,
 Сжимая сердце на исходе сна?
 Я никаких чудес себе не прочу,
 И мне ли нынче гибель не ясна?
 
 Как ты поешь, пожмем друг другу руки.
 Не о тебе теперь и не к тебе!
 Об этих днях прочтут чужие внуки
 В распахнутых архивах УГБ.
 
 Как низко-низко реяла комета,
 Разжав звезды кровавой пятерню,
 Как много злаков не дождалось лета,
 И безымянно пало на корню.
 
 Так пали все, кто созревал до срока,
 Так пали все, кто шел передо мной.
 Уже и серп свистит неподалеку,
 И молот подымают за спиной.
 
  1941
 
 
  ***
 
 Рабов исконных родина,
 Эпохе укоризна,
 Красавица — уродина,
 Обманутых отчизна,
 
 Тебя хвалить указано
 Покорному народу,
 Тебя любить приказано,
 А я люблю свободу!
 
 Башкой не замороченной
 Пока еще мотаю.
 Без жертвы опороченной
 Вокруг — семьи не знаю.
 
 Кто послабее — скрючены
 Работой, да заботой,
 Кто посильнее — скручены,
 А лучшие — замучены
 Без имени, без счета.
 
 1943
 
 
 ЛАЗАРЬ
 
 Закончился мой летаргический сон,
 Воскресли дремавшие силы.
 Я — Лазарь, я чудом Господним спасен,
 Живым выхожу из могилы.
 
 Ничем я не страшен, и только глаза
 Показывать миру не надо:
 Ни солнце не выжжет, ни смоет слеза
 Навек отраженного Ада.
 
 Я видел, как души тощали в беде,
 Как быстро и просто сползало
 В пылающем пекле, на черном суде
 И чести, и совести сало.
 
 Вы чутки? Пустяк! Вы гуманны? Пустяк!
 То было. Отыщется молча
 В жиру поросячьем проворный костяк
 Зубастый, оскаленный, волчий.
 
 Я видел, что видеть живым не дано,
 И, сердце живое калеча,
 Ударился грудью о самое дно
 Кремнистой души человечьей.
 
 Земные просторы поют за дверьми,
 И настежь распахнуты двери.
 Я заново вижу сияющий мир,
 Но заново миру не верю.
 
  1946
 


 ***
 
 На кого теперь питать надежду?
 На какую уповать судьбу?
 Горы снега. Стены снега. Между —
 Волчья тропка от столба к столбу.
 
 Вот идут. Не рядом. Друг за другом.
 Не уйти, а все-таки идут.
 Долго ли еще кружится вьюгам.
 Сердцевина горя — это тут!
 
 Боже мой, да что же это с нами?
 Мы ли эту призывали тьму,
 Злой тоской, пророческими снами
 Ворожа столетью своему?
 
 Ты кому досталась, мать Россия?
 Красной тряпкой твой заткнули рот.
 Чьи они? Откуда? Кто такие?
 Самозванцы. Плуты. Не народ.


 
***
 
 Мы встретились, как водится, нежданно —
 Негаданно, не к месту и не в срок,
 За столиком плохого ресторана,
 На перекрестке путаных дорог.
 
 Как встал он вдруг, натружено и грузно,
 Как озарились горькие черты!
 Он снял очки. О Господи, я узнан,
 Я пригвожден забытым словом — ты.
 
 Нет, я — не я. Надень свои консервы.
 Я только тень знакомца твоего.
 Он на корню подрублен в сорок первом,
 Я, для чего-то, пережил его.
 
 Когда, назло народу не сгорая,
 Трещал кусток треклятой купины,
 В сухих морях отверженного края
 Я годы греб в галерах сатаны.
 
 Когда ж, издав немыслимые звуки,
 Я спел ему, что прочие поют,
 Меня швырнули миру на поруки,
 Как на дом шизофреников дают.
 
 Чего ж еще? Пожнем плоды свободы!
 Притушим фары тайного огня.
 Итак, до лучшей, до иной погоды,
 Мой старый друг, не узнавай меня!

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera