Сюжеты

Голдобины

Часовенные Сибири. Альтернативный опыт русской жизни

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 32 от 28 марта 2016
ЧитатьЧитать номер
Общество

Алексей ТарасовОбозреватель

Часовенные Сибири. Альтернативный опыт русской жизни


Шлюз Налимный

Здесь один из мировых центров тихого духовного сопротивления глобализации. Здесь модничают. Могут себе позволить жить по-своему. Это старообрядцы-беспоповцы часовенного согласия. Это приземленный быт и тяжкий труд, реальный страх голода и холода, архаика. И это естественный источник света.

И не столь, как звезды, далекий. Едь себе и едь на север, это летом дорог нет, а пока за Енисейском открыт зимник. Под тобой хорошо промерзшие сверху эпические топи, наверное, тоже мерцающие в глуби. Пусть врут поисковики: «Невозможно проложить маршрут между точками». А навигаторы теряются: «Движение по тропе». Потом и вовсе свихнутся, начав демонстрировать у деревни Сергеево (почти 600 верст от Красноярска) виды Монте-Карло.

До Безымянки еще 7 часов в сторону Оби. Если повезет. И не будет встречки, и разъедешься, не закопаешься. Так и ехать сутками да литрами, на горящей лампочке. А за стеклом потрескивает март, -35.

Повезло, на слиянии Енисея и Ангары подсел в машину Николай Васильевич. Дед Кольча, зовет его родня. Кто бы еще рассказал нам, что там, в синеющей пустоте прежде стояла заготконтора. А за этой пустошью, заваленной спиленным и гниющим лесом, была сплавная. Что в этом затоне отстаивалась целая флотилия. Что на месте брошенных халуп с рекламой «Займы под материнский капитал» реально бегали ребятишки, вот там у них была школа, а тут детсад. Что где помойки — были поля и пашни. Что здесь раньше емкостей под топливо не хватало, а теперь их режут на лом. Что в Сергеево прежде летал Ан-2. Четырежды в день. Да и в Маковское летал. Какие там пасеки были, белый-белый мед, сейчас один старик-старовер доживает.

«Хлевы и мерзость запустения». Было и сплыло. И? Отсутствие чего-либо не может быть основой жизни или ее смыслом. Хотя, вероятно, оно и есть исчерпывающее содержание всего в этих местах. Но эта пустота не сама по себе, здесь прежде что-то было и что-то будет потом. Это ниша для чего-то. Пока тут пусто, как на тупиковой ветке 1 января после того, как единственный проходящий здесь поезд ушел. Но ведь будут же еще люди приезжать и уезжать. Чебуреками торговать, мороженым, рыбой, пивом. Или это иллюзии? И это уже навсегда пустота? Без умысла, без ожидания, что ее заполнят?

Николаю Васильевичу 78. Кто потом расскажет о количестве и качестве всего того вещества жизни, что будто сожрала снежная пустота?

И главное: что с нами не так, если это происходит? И есть ли альтернатива?


Виктор Васильевич Голдобин (слева) и Павел Григорьевич Щепелев. Налимное

Виктор

О самом важном в газетах писать не принято, они не для того. Хотя бы потому, что человек со своей жизнью один на один, и газета ему не поможет, не ее функция. Потому, что касается Виктора, — исключительно схематично.

Издалека, с 1966 года. Молодой специалист Аркадий Б. работает в Кургане в областной больнице стоматологом. Его дочери трех лет в садике ставят градусник, она его берет в рот и откусывает. Аркадий приезжает по звонку, хватает девочку, мчится в больницу. Сразу кидается к главному терапевту области. Та советует промыть желудок. Значит, надо интубировать. Трубку вставлять. Рентгенолог говорит: всё нормально, ничего делать не надо. Девочка выкакает ртуть, делов-то. Вредны пары ртути, проглоченная же выйдет без последствий, ее обволочет, как, например, проглоченные стекла. Странно, что старушка-терапевт запамятовала, что во времена ее молодости для разрешения кишечной непроходимости рекомендовали выпивать по полстакана ртути.

Нет, Аркадий не успокаивается: раз главный терапевт говорит, значит, надо промывать. Коллеги Аркадия видят его панику, понимают, что дело добром не закончится, звонят в детскую больницу. Отвечают: привозите, посмотрим. Ребенка увозят, Аркадий бросается следом. Коллеги сокрушались потом: мы подумали, что никто его туда не пустит. А врачи в детской сказали: как его не пустить, он же врач областной больницы. Прошел, всех растолкал.

Аркадий сам начинает интубировать, пытается затолкнуть зонд. Ему дают — как не дать. У дочери останавливается сердце. Затем — реанимация, искусственная вентиляция легких в течение недели, но толку? Головной мозг погиб. Все потом признают: интубировать было нельзя, девочка плакала от насилия, и смерть наступила от выброса адреналина в кровь на реакцию страха — гиперадреналинемии.

После этого Аркадий сразу разводится с женой — она тоже была врач, участковый педиатр. Уезжает из города. Проходит 20 лет, один из курганских коллег едет в Иркутск на съезд анестезиологов-реаниматологов. В гостинице раздается звонок: Аркадий. Предлагает встретиться. Дома представляет двух сыновей-погодков. Тогда уже отроков. После смерти дочери Аркадий переучился, стал анестезиологом. Защитил диссертацию в 74-м. То есть всё поменял, лишь бы понять, что он сделал неправильно, и надеялся на новую жизнь.

1995 год, тот же курганский врач едет в Питер, на конференцию по ожогам в ВМА им. Кирова. Едет в туристическом автобусе на экскурсию в Петродворец, слышит за спиной разговор двух дам. Понимает, что коллеги из Иркутска. Поворачивается, спрашивает про Аркадия. А вы его откуда знаете? Рассказывает вкратце его историю. Дамы кивают: а вы знаете продолжение?

Из Иркутска его семья уехала в ближнее Подмосковье. Оттуда в Израиль, там сыновей забрали в армию, и они погибли во время военного конфликта. Переезд снова был лишь его инициативой, он настаивал, в том числе из-за того, что тогда, во второй половине 80-х, всех, включая студентов, гребли в армию. А он за них боялся, говорил: пусть в Израиле в армию идут — там безопаснее.

Не знал последних деталей жизни Аркадия Б., хотел с ним сейчас связаться, но — никаких следов. Будто не было ни его, ни его детей. Только архивная карточка кандидатской диссертации из Иркутска да выписка из архивов мытищенской ГАИ.

Виктор Голдобин живет в часовенной деревне Налимное. Русоволосый, крепкий, здоровый мужик с натруженными ручищами и по-детски ясными небесными глазами. Рыжебородый, как родные братья, но, не в них, тишайший и спокойный.

5 сентября 2015 года в следственный отдел Енисейского района краевого ГСУ СКР поступило сообщение: при эвакуации с тонущего катера утонула несовершеннолетняя девушка. Это была дочка Виктора.

Он шел вверх по Енисею с 16-летней дочерью и 12-летним сыном. Уходил уже на ночь глядя, его отговаривали, но вопрос был в деньгах. Следовало перевезти экскаватор «Камацу». У Виктора под него был подходящий 24-метровый катер. Через пару часов поднялась волна, обнаружилась течь, Виктор успел надеть на детей спасжилеты, скомандовал пересесть в лодку, которая шла на привязи за катером. Не сложилось.

Виктор с сыном спаслись. Аню он все же реке не отдал, но спасти ее было нельзя: ее, говорит, «в височек ударило». Убило вынырнувшей доской, оторванной от палубной надстройки.

— Рябить начало, потом уж волна поднялась. Вода как будто затягивала. Раз, и всё. Быстро. Она стояла возле носа. Она что-то еще кричала. И лодка перевернулась… Все говорят, что корпус лопнул. Но так бы по всему катеру вода растеклась. Нет, на винт намотало. Нос поднялся, корма ушла. Мы испугались не аварии, а когда Аня начала тонуть…

Виктор говорит негромко и не для кого, он сам всё пытается понять, как именно случилось, раскладывает, детализирует. Какой корпус был у катера, какой конструкции, сколько там и каких уголков… Удачная лодка, говорит, была. Он сам ее построил, долго вынашивал мечту, и весь проект — с чертежей, приобретения сварочного аппарата, оборудования в Налимном, верфи, аппарели и до спуска на воду — собственными силами. Вся судьба — своими руками.

За что? Что было не так?

Не только Виктору же, всем нужно объяснение. Это вообще всё можно понять, только если есть иной свет, куда детей от нас забирают и там они продолжатся. А значит, и Бог есть, и Ему такие смерти зачем-то требуются. А если ничего этого нет, то это просто происходит, и всё. И мы от обезьяны. И ты слепец, бредущий неведомо где. И бездна всегда рядом. Проваливаешься, и всё, не выгрести. Это не вывих жизни, а ее естество. Но какой смысл тогда в Пушкине, откуда он, зачем?

У моего дома «Ниссан-Ад» на скорости 140 наехал на бордюр, взлетел в воздух и, задев угол балкона второго этажа, перевернувшись, рухнул на тротуар, а перед этим на 38-летнего преподавателя университета Алексея Л. с коляской. В ней была его 7-месячная дочь. В нескольких метрах за ними шли жена и 5-летняя дочка. Алешу убило на месте, девочку покалечило. Мой дом у церкви, и они возвращались с воскресной службы. Можно ли оправдать Бога, если Он есть? У этого вопроса (теодицеи) нет ответа.

Последние лет 100 — точно.

И нет выводов, никаких. Потому что, знаете, есть истории без выводов. Они, безусловно, все же есть, но лучше не думать об этом, не пытаться. И об этом тоже книга экзистенциалиста Иова. И уж определенно не стоит заниматься, как его утешители, резонерством и ханжеством.

В последний день долго сидим за столом, много и нас, и разговоров, они разделяются. Виктор от настойки отказывается. Сидит, бубнит точно в пустоту, как они хлеб пекут, как заводят с вечера квашню, как она киснет до утра, о разнице их хлеба с городским, не сытным, которого он может и буханку умять, если проголодался. Безэмоционально, ровно, не пытаясь никого ни в чем убеждать, и очень долго. Потом снова потусторонне заговаривает о своей лодке, как резал металл и варил, об уголках. Мужик потерян. Он как ребенок.

Показалось в какой-то момент, что вовсе не так: он просто крутит в голове, рассуждает о том, как улучшить конструкцию новой лодки. Без дела здесь не сидят.

Каких только кораблей у старообрядцев не увидишь. И длинные деревянные шитые лодки с моторами, часто допотопными, тракторными, с теплыми рубками. И целые пароходы из железа, угловатые самоходки. Так что Виктор не первый. И у него это не первый катер. Правда, перевозят стариковские, как правило, не экскаваторы, а свой скарб. Из большегрузного — разве что снегоходы, бочки с горючим да скотину. То необходимое, без чего не жить. Бывает, конечно, уже и джипы, трактора включают в разряд необходимого.

Прежде староверы валили лес только в октябре два дня и в марте три, «больше глаз» у природы не брали. Жизнь берет свое, она всегда возьмет: в их края пришли «сибирские цирюльники», валящие лес без перерыва, и староверы идут подработать.

Прошлой зимой Виктор купил МАЗ-лесовоз, подался на заработок, тут же угодил в аварию: выскочила навстречу «шестерка», он отвернул, лесовоз упал набок.

Мужик рукастый, МАЗ починил быстро. Еще и изобретательный: своими руками — с артельной помощью родни, конечно, — запустил в Налимном ГЭС, и та 4 года отбарабанила.

За экскаватор сейчас «претензии предъявляют ласково» (брат Яков так говорит). Вопрос — 1,1 млн рублей. Через суд, вроде, как не имеют права требовать, но неофициально интересуются его домом в Сергеево. И Яков же, между прочим, безотносительно к случившемуся, скажет: «Если мы верим в Христа, а его нет, мы не теряем ничего. Если же мы не верим в Христа, а Он есть, мы теряем всё».

Мастеровой Виктор жалуется на зимник. Дескать, почему так, нам проще вездеходы построить, чем дорогу. Да, без дорог никуда. С ними приходят бизнес, цивилизация, экскаваторы и лесовозы. Лучшая жизнь и новые перспективы для заработка.

 

Копь

Енисей. Яков Голдобин

Копью здесь называют Обь-Енисейский канал, в ХIХ веке проложенный топором и лопатой. Проект оказался мертвым, как и заполярная железная дорога Салехард—Игарка, которую зэки воздвигали в середине прошлого века существенно севернее. Со смертью Сталина стройку закрыли, при нем же последний раз использовали канал, с великим трудом проведя из Енисея в Обь три колесных парохода и катер.

Не будет здесь никогда, ничего? Мой товарищ нашел летом в этих местах росомашью шкуру: ясно, что ее носил человек, но когда? И когда он ее здесь бросил и почему? Вчера, 2 тысячи лет назад? Где-то всё падающее на землю пролежит на ней тысячи лет. Здесь за недели и месяцы всё пропадает бесследно: люди, деревни, машины, трактора, танки, самолеты, цезий, упавший с неба, вынесенный водой плутоний. Тишина на миллионы, квинтиллионы верст, космически непроглядные тайга, болота, пустоши, курумники (каменные россыпи.Ред.) — больше, чем на половину России; редкие огни, невидимые даже во тьме. Всё как и миллиарды лет назад. Лишь зыбь — вод ли, текущих или замерзших, снегов, мерцательные отблески чего-то далекого. Это всё от того, что зэковские тут места, беглых, ссыльных, каторжан. Проклятые, не будет здесь ничего, — есть такая версия.

Есть более приземленная. И показательная. Канал начали, помолясь, использовать с 1894 года, а через 7 лет уже пошли поезда по Транссибу. Он и умял всех конкурентов. Так вот, по легенде, этого не случилось бы, если б барона Аминова, руководившего строительством канала, не умаслили миллионной взяткой, дабы канал-то он прорыл, но мельче и уже, чем нужно.

Подобные предания есть в каждом городе и относительно каждого мегастроительного проекта. Например, в Томске: местные купцы скинулись и ради сохранения бизнеса на логистике (извоза) пролоббировали прохождение Транссиба мимо города. Другой вариант: купцы, напротив, отказались дать взятку инженерам. И Транссиб прошел через Кривощёково, выросшее в Новосибирск.

Канал все же послужил людям. По нему из Томской и Новосибирской областей спасались от большевиков с их колхозами староверы. Часть у заброшенных к тому времени шлюзов и поселилась.

 

Федор

Прадед Федора видел днем звезды, его уже нет. Сейчас Федор Некрасов удивительно напевной речью рассуждает о действиях Ди Каприо в тайге в «Выжившем», как тот дрался с медведем. Это старообрядец-то. В деревне Сергеево, где не то что интернета — связи нормальной нет. А вот как-то умудряются. Городские гости с интересом слушают: пока увидеть не удалось.

Весь старообрядческий Енисей повязан родственными узами. Федор — муж племянницы жены Якова Голдобина. Клан один, да и живут рядом с Яковом. У Федора его таланты тоже связаны с техникой. Это понятно: все мировоззренческие, гуманитарные проблемы за этих мужчин решены века назад. Но есть, конечно, что-то еще. Пара эпизодов из его жизни. Тогда ему было 15—16 лет (он и сейчас еще очень молод, но уже трое детишек). Пошли с отцом на лыжах на охоту. Раз, и оторвался от него — погнался за сохатым. Но не смог, как он выражается, «добыть». Обратно шел три дня и две ночи, ягоды сушеные с собой были — съел. Взялся за кору (говорит «корки»), пихтовые кончики. В первую ночь разгреб лыжей в снегу яму глубиной полтора метра, спички достал. А там всего одна. Бересты настрогал тонко, чтобы сразу вспыхнуло. Следующую ночь помнит уже плохо, кое-как дошел, голод почти доконал. Увидел отцовский «Буран» на болоте, рядом, в углях, кастрюля с едой. Съел почти все, на дне оставил, только потом четырежды в воздух выстрелил — дать знать, что он здесь. Отец его искал. Вернулся, вломил как следует. Федор до сих пор уверен, и его гложет обида: отец не поверил, что за сохатым гнался. И досталось ему именно за вранье. (Ну-ну, молодой человек.)

Второй эпизод сначала услышал не от самого Федора. Дескать, в лютый мороз снова погнался за лосем. С братом — тот отрубался, засыпал, Федор тряс, будил его всю дорогу. Потом присели, и сам прикемарил. Очнулся — никого нет. Брательник добрел до зимовья и уснул. Сам бы Федор до зимовья давно уже добрался.

Потом Федора спросил прилюдно, какой же мороз тогда стоял.

— Тогда -43, а в первый-то раз, когда за сохатым бегал, всего лишь -25 было. Идешь, кусты грызешь. — Федор говорит распевно, словно лирика это, а не триллер. — С братом идем, мороз крепчает, всё, что с собой было, давно съели. Ночь наступает. Повернули обратно. Костер разожгли, а кого? С этой стороны жжет, с той морозит. Раздвинули его на две части, лапника наложили на угли. Нодью еще не умел я делать. Часа три поспали, как прогорело. Слой инея на нас. Встали, пошли, аж шатает, какие голодные. Идешь — засыпаешь, друг другу: «Не спи, не спи!» Он мне —  я ему. Так дошли.

О том, что брат забыл о нем, умолчал. В этом весь человек. И в оставленной отцу в кастрюле еде.

«Голод», великий роман «безумного норвежца» Гамсуна, енисейское адаптированное переиздание.

Ну и к слову. К тому, что часовенные вот так до сих пор бегают за сохатыми. Сутками. Поесть не остановиться, преследуют: если лось ранен, на бегу черпают пригоршни снега с кровью, закидывают в себя. А вот как еще можно охотиться, рассказал в соседней (немного южнее) деревне Назимово Сергей Удовик (у него жена Любовь Дмитриевна — из старообрядцев, Сергей говорит — из «боговерующих»): «На «Буранах» загоняют лосей, семь (!) убили, вывезти не смогли. Чуть не прибил этих двух охотничков».

Это то же, что творится здесь с лесом. Напилят, а вывезти не могут. В Назимове скота не осталось, на всё селение, человек 400, — не больше 10 голов, — зато огромные штабеля распиленного мертвого леса. Хапательный рефлекс. Булимия. Жрать в две уемистые, не останавливающиеся пасти и не думать о Страшном суде, вообще не думать, никогда. Это правило, его надо соблюдать.

Чтобы не завыть, когда столкнешься с тем, что ни при каких обстоятельствах купить-сожрать-трахнуть-убить-отмолить не получится.

Стрелка—Енисейск—Назимово— Сергеево—Александровский Шлюз—Безымянка—Шлюз Налимный— Красноярск
Фото автора

(Продолжение следует)

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera