Сюжеты

Между пороком и порогом

Письмо Олегу Хлебникову о сущности смерти

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 32 от 28 марта 2016
ЧитатьЧитать номер
Культура

 

Письмо Олегу Хлебникову о сущности смерти

Презентация книги Олега ХЛЕБНИКОВА «Крайний» (М., ArtHouse media) прошла в Булгаковском доме, в литературном салоне Андрея Коровина. В переполненном зальчике, кроме Олега, выступали поэты и писатели его поколения, а из старших — Игорь Волгин. Пела Вероника Долина.

«Крайний» — двенадцатая книга стихов Олега Хлебникова. Много это или мало на 60‑м году жизни? Если учесть, что книга не тоненькая и в ней нет ни одной перепечатки из предыдущих, наверное, немало. В самый раз. Тем более автор в предисловии пишет, что, по его мнению, «каждая книжка должна быть поступком».

Если же задаться глупым вопросом, о чем эта книжка, ответ будет простым — о жизни и смерти:

На другую не заменимая,
жизнь — работа без выходных.
И уходят с нее любимые,
раньше всех уходят любимые.
Хорошо, что я не из них.

В чем сущность смерти? В том, что у смерти нет сущности? Когда согнувшись, словно под пулями, я вышел с твоего поэтического вечера, спеша на встречу с дочкой, какая-то девушка в коридоре спросила: «Что там?» — «Читают стихи». — «Шестьдесят плюс?»

Наша поэзия покорно поседела в соответствии с возрастом. Не стала кладбищенской земляникой. И ушла в катакомбы Булгаковского дома.

«Крайний» — как названа твоя книга стихов — это не последний, а первый. Между первым и смертью промежуток размером в случайность. Последним словом книги стало слово старик. Так поэт, словно под своим приговором, честно расписался в старости.

Вообще, получилось все по-честному. Не знаю, комплимент ли это. Твой «дедушка» Велимир или любимый тобою Бодлер — они писали честные стихи? Но тогда были другие времена — честность была слишком банальной добродетелью.

Тот же Булгаков, в доме которого состоялся твой вечер, из вероятного декадента Серебряного века стал внесоветским честным писателем и гуманной личностью, ибо тьма упала на город. И снова тьма падает на город, и твоя честность неустанно растет в цене. Наше время вновь принуждает поэтов к честности.

Но старость — это тьма покруче тьмы над городом. И то, что ты нашел честные слова для нее, — это твоя заслуга, потому что старый поэт — это уже перебор. Он боится своей старости, кокетничает с ней или стремится ее обмануть. Ты не лжешь. Ты пишешь как есть и для старости выбираешь такой никакой стиль. Это особое письмо.

Оно находится между словами и Словом, которое, как честно пишешь, ты не нашел. И потому обрел право писать честно.

Оно находится между пороком, который потерял весь смысл, если вообще в нем был какой-нибудь грозный для тебя зов, и порогом, на котором стоит крайний человек. Ролан Барт когда-то с восхищением называл такой стиль «нулевой степенью письма». Это письмо не рядится в индейские перья.

Пороки отшумели. Любовные грозы отгремели и кажутся смешными явлениями природы (с большой буквы?). Соблазны власти — отстой. Старость не любит политики. Что осталось? Выпить и покурить — великие прегрешения!

Но в центр твоей танцевальной площадки, на место пустоты, втягивается сам Бог. Он пишется с большой буквы у тебя, но дела у него так — делишки. Любит созданных им, но недоделанных людей — за что? Только за то, что он их сам сделал-недоделал? Он — Бог невыполненных обещаний, и красота земли и вод для тебя очевиднее обещанного рая. Спасать людей с родной сторонки — зачем? Мизантропические тропы перекрывают кислород спасения. К чему революции, включая революции стиха? Какой ближний их достоин?

И вот тогда, разогнав последние тучи, поэт выходит на поле смерти.

Автор честно боится ее, ему мухи милее кладбищенских червей. Человек равен своему телу? Смерть сильнее всех-всех-всех, от царя до Винни-Пуха. Но Винни-Пух почему-то лучше справляется со смертью. Поэт слабее смерти, потому что он, как и все, не имеет возможности разобраться в том, что дальше. А вот поэзия может кое-как задержаться… И бунт против смерти нелеп, потому что смерть слишком антиэстетична для бунта. Она превращает людей в пугающих уродов, а все кричат: какие красивые лица смерти! От страха, конечно.

Чего тянуть? Ты просишь близких («Надоело вас выносить» — в гробах и по характеру?) поскорее тебя схоронить. А потом, когда «меня уже не стало», поэту становится спокойнее, и можно уже подумать, не был ли ты на земле лишним.

Был. Как все. Потому что так захотел.

Со смертью не договоришься. Ни примириться с ней, ни разругаться. Вот она — фонтан поэзии. И для «дедушки» Велимира, и для Бодлера, и для Олега Хлебникова. Смерть не за порогом. Она здесь. В центре. На месте Бога.

Правильный выбор героини. У которой нет сущности.

Виктор ЕРОФЕЕВ —
специально для «Новой»

 

Олег ХЛЕБНИКОВ. Не пригодились Отчизне

* * *

Зону эту застал я
пахшей горячей сталью,
гремящей… Но я не сталкер —
сам был ее деталью.

Туда и назад по будням,
сквозь желтый туман с дымом
шел, притираясь к людям,
жилистым и нелюдимым.

Но видел, с ними контача:
контакт искрил и калился…
А вышло бы чуть иначе,
не с чайниками б возился, —

жил в городе злом, рабочем,
орудующем оружьем,
и не тужил бы… Впрочем,
стал бы и там ненужным.

Когда из смерти устали
смысл добывать для жизни,
ни токари, ни детали
не пригодились Отчизне.

* * *

Оранжевая революция — это когда
тетки в оранжевых жилетках
перестанут мыть поезда,
все ямы-канавы оставят
недокопанными
и выйдут на плешку встречаться
с унылыми копами.

И теток хватятся их алкаши-мужья,
и алкаши-сыновья — вот в этом уж я
не сомневаюсь почти —
тоже столпятся на площади,
чтоб мамок не обижали менты
и лошади.

Это когда все желтые вдруг
потемнеют лицом
и станут совсем оранжевыми,
отметит ВЦИОМ
протестные настроения среди
гастарбайтеров —
вот вам оранжевая революция —
от крыш до бамперов.

Будут переворачивать ваши «Пежо»,
«Мерсы», «Лендкрузеры» — или что
там еще?
И увидит Господь, что это хорошо.

* * *

Жизнь постепенно сводится
не к успеху
и неудачам, а только к ее
созерцанью.
Активная жизненная позиция —
типа сверху —
это для тех, кто свои бестолковые
знанья
хочет отдать молодежи —
для отрицанья.

Жизнь постепенно сводится к сумме
привычек,
после чего вычитанье их
неизбежно.
И появляются новые — типа
окрестных птичек
хлебом засохшим кормить и вставать
прилежно
в пять, хоть бежать уже никуда
не нужно.
Жизнь постепенно сводится
к воспоминаньям
о том, что она была —
и еще осталась.
Надо б ее угостить, окружить
вниманьем,
пока не пришла с сумою склерозная
старость,
которая не сумеет и эту малость.

Жизнь постепенно сводится к осени,
лету,
весне и зиме — так уже в детстве
было.
А если движения вспять у времени
нету,
надо, чтобы мгновение остановила
нам неизвестная, но и желанная
сила.

* * *

А когда меня уже не стало —
выработал свой биоресурс, —
мне-то явно поспокойней стало:
ни над чем отныне не трясусь.

Как тут вам? Должно быть, точно
так же,
как при мне, — я не влиял никак
на теченье времени и даже —
на судьбу родных, друзей, собак.

Лихо все устроено Всевышним,
четко и привольно. Отчего ж
нет меня? Я оказался лишним?..
Да и не люблю я молодежь —
не поговоришь как ближний
с ближним:
гаджет в ухе, замуж невтерпеж.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera