Сюжеты

Как выжить в тюрьме

«Мне стыдно, что я жив, когда творят правеж безжалостность и жадность, ложь и вошь» — писал поэт и правозащитник Илья ГАБАЙ, чьи «Письма из заключения» вышли в издательстве «НЛО»

Фото: «Новая газета»

Этот материал вышел в № 35 от 4 апреля 2016
ЧитатьЧитать номер
Культура

 

«Мне стыдно, что я жив, когда творят правеж безжалостность и жадность, ложь и вошь» — писал поэт и правозащитник Илья ГАБАЙ, чьи «Письма из заключения» вышли в издательстве «НЛО»

Книга включает в себя тексты из кемеровского лагеря, написанные в 1970—1972 годах. Иногда кажется, что эти письма 35‑летний поэт (1935—1973), осужденный по статье 190—1 УК РСФСР за клевету и распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный строй, — пишет не из лагеря, но с курорта. Так они светлы и оптимистичны. Заботливы и просветленны.

Адресатам ближайшего круга, родственникам и друзьям, однокашникам и ученикам (некоторое время Габай преподавал), приятелям и знакомым, он рассказывает о том, что прочел, а главное — то, что думает о прочитанном. Его, конечно, интересуют выставки и кинофильмы, концерты и театр, но что поделать, если в лагере доступны лишь журналы (в первую очередь Габай подписывается на «Новый мир» и «Иностранку», получает также «Театр», «Искусство кино», «Вопросы философии» и даже провинциальный «Памир») и книги. О них Илья Габай и просит самых близких: жену Галю и Юлия Кима, Марка Харитонова (первый лауреат «Русского Букера», выступил составителем этой книги, проделав значительную собирательскую и публикаторскую работу) и физика Герцена Копылова, прославившегося сборником «Физики продолжают шутить».

На фотовклейке размещен скан архивной описи книг, переданных Габаю в тюрьму. Открывают его три тома Мишеля Монтеня, два тома «Памятников византийской литературы», «История западной философии» Бертрана Рассела и «Критика отвлеченных начал» Владимира Соловьева. Дальше следуют Тютчев и Фолкнер, Плутарх и Камю, Тацит и двухтомный «Иосиф и его братья» Манна, Лосев и Моммзен, Верлен и Лорка. И это лишь первая страница списка!

Илья старается не обременять друзей ни просьбами, ни этнографическими подробностями арестантского быта. Южанин, выросший в Ташкенте, он почти ничего не пишет о чудовищных кемеровских зимах. Меланхолически сетуя на постоянную нехватку времени (параллельно сочиняется эпическая поэма «Выбранные места», отрывки из нее помещены в приложении к корпусу писем), а рассказы о тюремном быте сводятся к редким и беглым портретам окружающих людей.

О соседях по бригаде Габай упоминает как бы вынужденно, вскользь, чтобы тут же перейти к обсуждению последних статей Юрия Карякина, Сергея Аверинцева или же к стихам Давида Самойлова и Арсения Тарковского. К переводам в «Иностранке» или подборкам Андрея Вознесенского и Евгения Евтушенко. «В «Литературке» я прочел новые стихи Вознесенского. Они менее «монстроваты», в отличие от всего, что он писал в последние годы, но тем яснее стандартность его мироощущения, взвинченность его поэтического бытия. Поэзия на допингах — несчастнее и нечестнее этого, по-моему, не бывает…» Да, стихи Иосифа Бродского, присланные Еленой Гиляровой, в Габае, как он сам сформулировал, тоже «не отозвались».

Зато ему нравится новая книга Беллы Ахмадулиной и тексты Александра Кушнера, такие же частные, как и эти его письма. Ведь, несмотря на то что большинство адресатов Габая связаны с правозащитным движением, политика и в их диалогах почти отсутствует. А если возникает, то как погода. Как забота о людях, которые сами себя не берегут. Габай выясняет, что же там происходит с Володей Буковским, радуется появлению на людях Виктора Красина, расстраивается «житью-бытию Володи Дремлюги» (одного из семи участников демонстрации на Красной площади 25 августа 1968 года), за нарушение режима помещенного в карцер. Однако пересказ нового романа Александра Солженицына, посмертная выставка Нади Рушевой или свежая экранизация «Короля Лира» с Юри Ярветом волнует Габая гораздо сильнее.

А как он жалеет, что не может пойти на «Андрея Рублева» Андрея Тарковского! Или на «Начало» Глеба Панфилова с Инной Чуриковой. Впрочем, однажды «Начало» привозят в лагерь, и тогда Габай обсуждает это кино с друзьями на равных. Сливки московской гуманитарной интеллигенции, к которым по праву принадлежит заключенный, понимают подтексты его писем без расшифровки. Длят и продолжают цепочки параллельных диалогов, помогающих Габаю держаться. Нормальная, естественная взаимовыручка и мгновенное понимание людей одного круга, законченны и точны. Как в физиологическом очерке.

Жене Галине Илья как раз пишет: «Я сегодня получил письмо от Геры. Там в самом начале очень смешные упрёки в мой адрес; смысл их в том, что не поймешь, откуда я пишу — то ли из дома отдыха, то ли из пионерского лагеря. Наверное, временами я действительно слишком уж усердствую по части оптимизма; но дело еще и в том, что достаточно разочек распустить себя — и начнется поток саможалости — состояние скверное и — несправедливое…» (01.04.1971)

Идиллия, однако, не вырисовывается. Меняются даты, адресаты и темы, но маска безудержного оптимизма, иной раз напоминающая судорогу, приросла к близорукому лицу в модной, по нынешним временам, оправе. Ну да, все же и без слов понятно — и ему, и им, и нам.

Кстати, кажется, именно поэтому архивный том подается филологически тщательным «Новым литературным обозрением» как худлит. С минимумом сносок и комментариев — тем, кто читает письма Ильи Габая, они практически не требуются. Все еще живо в памяти и актуально для культурного обихода. И тут не только Макс Фриш и Герман Гессе, опубликованные журналами, но и постоянные ссылки на философские труды Дмитрия Мережковского и Николая Бердяева. На романы Владимира Набокова и стихи Николая Гумилева. На всех Мандельштамов, Сахарова и, разумеется, Солженицына. На полузапретных Пруста с Кафкой, Хайдеггера и Ходасевича и даже на Льва Шестова, как если именно они подлинные культурные рупоры той эпохи.

Именно высокая культура внутренней жизни, заставляющая писать стихи, вести дневники и обширные переписки, а также ненасытно читать, позволяет сохранить человеческий облик и собственное достоинство даже в пограничных условиях. Понятно же, что письмо и чтение отвлекают, помогая создать нычку, куда можно спрятаться почти целиком, даже если вокруг тюрьма и воздух выпит. Об этом, кажется, знают все, но очень важно, видеть документальные подтверждения жизнестойкости классического интеллигента, каким Илья Габай и был.

В недавно изданных тем же «Новым литературным обозрением» блокадных дневниках Софьи Островской и Любови Шапориной самое потрясающее — именно рассказы о чтении любимых романов и стихов, позволяющих преодолеть запредельные ужасы осажденного города. Так, бывшая жена советского композитора, Любовь Шапорина, дворянка и интеллигентка, одновременно, уязвлена и ослаблена своим культурным бэкграундом, заставляющим ее отойти от хамской очереди за мякиной — но им же и вооружена. Именно «ум» (понимание, рефлексия, любопытство, графомания) помогают Шапориной пережить нечеловеческие условия блокады там, где другие падают от истощения.

А еще: из дневников и записных книжек Варлама Шаламова мы знаем, как «рабочие тетради» и переписка с Борисом Пастернаком спасли его от внутреннего выгорания в ссылке, в лагере и на поселении. Хотя самые поразительные очерки культурного сопротивления оставил Иванов‑Разумник в пронзительных воспоминаниях «Ссылки и тюрьмы», где дотошно описывает свои ежедневные занятия. Эта история не только о несокрушимости человеческого духа, но и вполне предметная методика выживания с помощью искусства внутри советского ада.

День, от обеда до ужина, Иванов‑Разумник сочинял умозрительные романы, после ужина — составлял себе в голове «изысканную программу из произведений от Баха до Прокофьева», мысленно пропевая целые оперы — от «Садко и «Китежа» и даже вагнеровских эпопей! Иванову-Разумнику не было на кого опереться, кроме себя и своей памяти, Габаю — было.

Хотя бы заочно, Илью Габая окружали люди, сохранявшие зрелость ума даже внутри коммунистического морока. Мировая культура помогала и им тоже. Кстати, логично объясняя, как мирные в общем-то люди, занятые искусством и наукой, оказывались внутри правозащитного движения.

Ведь всей этой эпистолярной идиллии публикаторы предпослали последнее слово Ильи Габая, произнесенное им на процессе в Ташкентском городском суде 19—20 января 1970 года. Читается оно как сегодня написанное. И оттого, что Габай большую его часть посвящает анализу очередной волны сталинизма, реваншистски наползающего на СССР. И потому, что много места уделяет защите крымских татар, очередной раз оказавшихся бесправными в стране победившего социализма. И из-за того, что это документ большой силы. Тщательно продуманный, а главное — гуманистический по сути и духу: то есть несмотря на весь паскудный судебный антураж, обращенный к человеку и подлинной человечности.

Здравый смысл, взлелеянный мировым наследием, конечно, защищает. Но он не может оставить грамотного человека в стороне. Постоянно ставит перед выбором. Душа становится уязвленной, стоит лишь обернуться окрест. Ничего ж особенно не меняется, русский век длится дольше единого политдня, и даже Френсис Фукуяма в своих последних выступлениях, кажется, отрекается от темы «конца истории». А среди сегодняшних узников совести наверняка есть люди, сочиняющие на тюремном досуге поэмы или просящие друзей о присылке книжных новинок. Культура ведь, как ее Юрий Лотман определял, — это обмен информацией, приводящий, в том числе, и к созданию собственных текстов.

Совершенно не важно, что поэма может не сложиться, главное — что вместе с дружеской перепиской и чтением она была смыслом тяжелого времени и помогла выжить. Значит, она никуда не делась. Совсем как порыв к свободе. Как все подлинное и настоящее.

Дмитрий БАВИЛЬСКИЙ —
специально для «Новой»

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera