Сюжеты

«Самое главное — в конечном счете слушать только себя!» Письма режиссера Алексея Бородина

Фото: «Новая газета»

Культура

Марина Токареваобозреватель

Бородин-режиссер — это прежде всего большая мысль. О человеке. В отточенной художественной форме. Она потому и важна так, эта мысль, что право на нее выстрадано ясностью жизненного рисунка, отчетливо личного, в какой бы ипостаси ни выступал — творца, отца, педагога, мужа, главы театра-дома. Мало у кого в современном российском театре такая неповрежденная репутация. Его интеллигентность почти несовместима с профессией, но остается основным условием совместимости с жизнью. Человек в высшей степени доброжелательный, он в той же степени и закрыт. Мы решили посмотреть на него глазами тех, кому позволено заглянуть за занавес, побывать за кулисами — сцены и жизни крупного режиссера. И да — у Бородина есть уникальная по нынешним временам особенность. Он пишет записочки и письма. Актерам, партнерам, детям. Всю жизнь.

«Лелечка, разбуди меня, пожалуйста, завтра в 9…»

Часть ночи для художественного руководителя РАМТа всегда проходит в разборе пьесы, чтении, планах репетиций; вставая от трудов, Бородин оставляет на столе неизменный листочек. Меняется в нем только время.

Алексей Владимирович — атипичный театральный персонаж: однажды женатый. Леля — Елена Владимировна — сама приветливость, сдержанность, спокойное достоинство; взглянув на нее, немедленно утверждаешься в лучших мыслях о Бородине: такую спутницу надо заслужить.

Чем? Бородин точно знает: все время обновляющимся чувством! «… чтобы это длилось, надо влюбляться в человека несколько раз в жизни, но влюбляться всякий раз заново, и не потерять эти моменты, не упустить эти мгновения — если нет обновления, ничего не будет!»

Елена Владимировна следовала за мужем всюду, куда бросала судьба; диссертацию по биологии, третью из начатых, защитила, только вернувшись окончательно в Москву. Вела и хранила дом. В городе Кирове, где из еды не было ничего, кроме морковки, картошки, свеклы, на пятом этаже хрущёвки каждый вечер устраивались веселые посиделки.

Когда-то, в другом веке, она полюбила человека бурно одаренного, смешливого, с копной каштановых волос, чрезвычайной деликатности и чрезвычайного же упорства. Мелькнули десятилетия, каштановую копну сменила седина, выросли и сами стали родителями дети, Бородин по-прежнему с утра до ночи в театре, но их роман продолжается.

— …самое лучшее мое время, когда я прихожу вечером домой… Когда-то Наташа с Володей подарили мне кресло, и вот я сажусь в него, Леля на диван, и мы сидим, и разговариваем, и молчим полчаса. И это — центр всей жизни. И говорим друг другу: « Ну, давай еще 10 минут, пора греть ужин, нет, давай еще 15 минут, ужин потом…» Это даже не покой, это настоящая полнота, полноценность.

«Дорогой Володя, самое главное — в конечном счете слушать только себя!»

Эту записку сын Алексея Владимировича получил в день, когда его, 26‑летнего, назначили и.о. редактора «Известий». Записку Бородин-младший хранит. В ней пунктов пять: «… суть в том, что ты не обращаешь внимания на новую должность, продолжаешь заниматься делом, которое и без того делал; понимаешь, что все конечно, и смотришь на ситуацию трезво. Доверяешь людям, но ведешь себя осторожно…»

— Из всех этих фраз просто сочилось желание меня в сложной ситуации поддержать и успокоить, сделать так, чтобы эмоций было поменьше, а хладнокровия и сосредоточенности побольше.

…Свой первый зуб я потерял на репетиции и всю репетицию искал его на полу в темноте. Театральное детство началось с рождения. Когда-то я говорил отцу: «Какой ты, папа, счастливый, — ты можешь целыми днями смотреть на сцену!» Был уверен, что буду актером, даже играл башкирского сиротку в спектакле «Долгое-долгое детство», но уже лет в 13 четко сформулировал (папа эту фразу ценит): «Когда тебе нужно будет, чтобы твой артист заплакал или засмеялся, я себя заставить не смогу…»

И, вместо того чтобы стать плохим актером, пошел в журналистику. В основном, под влиянием Щекочихина, в театре его называли Щекочехов…

Но до сих пор каждый спектакль, который отец ставит, — для меня! Конечно, это не так, с его точки зрения, но все его спектакли — личный мне месседж — и «Берег утопии», и «Электра», и «Нюрнберг»…

Бывший главный редактор «Известий» сделал выбор задолго до того, как нынешние векторы развития России стали всем очевидны; жену и троих детей перевез в Новый Свет.

— Перемещаясь в пространстве, я думал про своего деда — он некогда перевез семью из Китая в Советский Союз. Сейчас я меняю направление роста веток, но делаю это осознанно. Отец принял мой выбор — не сразу, но принял. Он всегда говорил, что у меня своя дорога. Он — человек, который живет в своем мире, в своей стране, с жителями этой внутренней страны, и среди ее обитателей — Чехов и Стоппард, Шекспир и Щехочихин, его родные, его артисты — все, кого он в этот мир внутренний включил, и ему там с ними хорошо… Да, фраза «Папа для меня пример» звучит пошло, но я всю жизнь смотрю, какие поступки он совершает, какие принимает решения, как он глубок и конкретен одновременно и как умеет концентрироваться на главном…

Бородин-младший приехал в Штаты, никого там не зная, и стал одним из успешных рестораторов Нью-Йорка. В городе, где десятки ресторанов открываются и закрываются ежедневно, проект «Бургер и лобстер» стремительно завоевал популярность: 2 тысячи человек в день — круто даже для Нью-Йорка, и дело ширится, развивается.

— В сущности, все обстоит, как и раньше, — мы продаем контент и стараемся, чтобы он был лучшим. Я помню, какое чувство было у меня раньше на верстке в «Известиях: «Драйв прёт!» Вот и сейчас у меня — драйв прёт!

«Дорогой Стасик, а помнишь у Блока: «Дыша духами и туманами…»? Вот этого хочется — магии другой атмосферы…»

На четвертом этаже РАМТа — владения Станислава Бенедиктова. Тихий, блестящий мастер пластической режиссуры, он занимается сценографией бородинских спектаклей уже полвека. В одном зальчике — макеты, в другом — на полу рулоны тканей и выкройки, в третьем — на столе и по стенам царят эскизы и театральная живопись. А в окнах со всех сторон — старые крыши Москвы.

Бородин и Бенедиктов — не просто соавторы, не просто друзья — люди неразрывной жизненной рифмы: в обоих что-то от чеховских персонажей — мягкая сила, внутреннее изящество. Над эскизом или прирезкой они иногда разговаривают практически нечленораздельно: «Угу? Ага… Ааа. Ну-ну… Эээ, тааак…» Два белых асимметричных стула, которые Бенедиктов смастерил для их диалогов, оклеены знаменитыми бородинскими записочками — за десятки световых лет общего театра.

— Алеша живет несуетно. Никакой игры в роль главного режиссера, никакого самодовольства. Он человек, который идет через большие сомнения, а дружба позволяет их не скрывать… Я тоже не скрываю от него свои первые мысли, которые кажутся иногда странными или несбыточными.

Споров я не помню, ссор не было никогда. Алеша, в отличие от многих, очень тонко понимает и рисунок, и живопись. Я всегда много предлагаю, стараюсь уловить: близко, будет подхвачено или нет? Если вижу, что это не поможет спектаклю, ищу другой путь. Его предельная профессиональная честность позволяет ему говорить, что для него творческий процесс начинается в момент, когда сочинено пространство. Оно его провоцирует, волнует.

В театр мы должны приносить ощущения большой жизни, и он очень чуток к тому, что вокруг происходит, к новому ритму, к боли времени.

Я воспитан в духе Боровского, Кочергина, Левенталя — в стремлении создать метафорический образ мира, это было и остается неизменным. Тут какое-то важное наше общее качество: верность принципам — в конечном счете верность дружбе, верность любви. Но главное — высоким целям.

…Если человек рядом существует вот так, страдая, мучаясь, сомневаясь и меняясь, это огромная опора. Опора настоящей культуры. И ты можешь тогда более уверенно жить…

«Нюрнберг». Фото: Сергей Петров

«Дорогая Маша! (Имя вымышлено. — М. Т.) В твоей роли (да, второстепенной) надо чувствовать себя главной героиней и позволять себе всё! Чтобы все чувствовали: на сцену вышел главный человек! У тебя эта энергия есть!»

Переписка режиссера с артистами — тема для историков театра. Она началась, когда целыми днями репетировали «Дневник Анны Франк», а ночь у Бородина уходила на то, чтобы вычленять из хаоса что-то главное для каждого. Теперь это часть жизни. Как и артисты, изо дня в день ждущими, требовательными глазами глядящие на главного. Цитирую их: разноголосый субъективный хор дополняет реальный объем до объективного.

— Когда он выбирает материал, мы часто смотрим на него как на безумца! Ты же должен понимать, что это про тебя. Тебя это должно трогать! А ты просто ничего не понимаешь! А он говорит: «Завтра начинаем репетировать!»

— Его письма с подробностями, деталями — это личная беседа, через письмо. Замечания, которые делаются при всех, — совсем другое. В том письме он хотел, чтобы я не боялась быть яркой, хотел взбодрить меня! При всех это было бы невозможно. И я действительно стала шалить, я полюбила этот спектакль, потому что в нем у меня есть тайна…

— Когда выпускали Стоппарда, репетировали сутками, прогоны шли по 10 часов. И все друг другу так сочувствовали, так жалели себя: как мы много работаем, как устали!.. А на следующий день после первого прогона мы все получили письма. Алексей Владимирович нас отпустил отдыхать, а сам писал всю ночь. И это был подробнейший разбор.

— Важнейшее его качество — внимание. Не в смысле вежливости. Это такое пристальное вглядывание в людей.

— Мне очень ценно, что он направляет и дает свободу. Мне нужна эта свобода! А кто-то не знает, что с нею делать.

— Перед выпуском нам обычно так трудно… Он нас доводит до критического предела, и происходит так, что команда становится сильнее режиссера, он, собственно, этого и добивается, только вслух не говорит. И мы — десять человек — становимся настолько слитыми, настолько едиными, что нас уже ничем не разрушить. Тогда спектакль можно выпускать…

— Он мало показывает. Но сразу — к мысли, к способу существования. Копает очень глубоко, до слоев, о которых не догадаешься.

— Раньше мы часто ругались — по поводу пьесы, решений, характеров. Теперь все реже. Потому что, как мы говорили когда-то по поводу Кнебель: «Мария Осиповна права, даже когда она не права». И начинаешь, в конце концов, понимать: Бородин прав, даже когда он не прав. Что-то такое его ведет… Можно сказать: отвратительная пьеса, читать невозможно, играть невозможно, а потом — раз и становится «Берег утопии». Раз — и «Нюрнберг»!

— Иногда слушаешь рассказы коллег из других театров и диву даёшься: как можно заниматься творчеством в атмосфере зависти, обид, вражды?! И это безусловно его заслуга — здоровье в коллективе. Чтобы попасть в РАМТ, мало быть талантливым, нужно быть качественным.

— Иногда в гримерках ропщут, не все актеры считают, что его способ работы идеальный. Но тот, кто ему доверяет, остается в выигрыше.

— Тонкий, порядочный, прекрасный. Может страшно наорать, но не по злобе. Капризный иногда невыносимо! Но мы себя чувствуем в чертогах, во дворце, в сказке! Атмосфера в театре — нигде такой нету!

— Что бы ни предлагалось на малых сценах, он говорит: почему нет?! Надо пробовать! Молодым режиссерам в РАМТе кайф. И это не расчет, хотя и расчет тоже, — ему с ними интересно.

«Наташенька, прочитай, пожалуйста, сегодня «Капитанскую дочку» со страницы 30 по страницу 80. Целую. Твой папа»

— Изо дня в день лежала написанная этим красивым почерком записка. Ослушаться папу?! Невозможно. Мы с братом читали все.

У папы очень заразительный смех. Если он смеется, все кругом ухохатываются. Мне было четыре года, однажды вечером мы сели с ним играть в шашки. И он съел мою шашку, а я выразила свою эмоцию в матерном слове, которое услышала накануне в детском саду города Кирова. Как он хохотал! Как хохотал! Продолжаем играть, я повторяю словцо: папе же нравится! И вдруг шашки полетели во все стороны, эту летящую доску шашек я запомнила на всю жизнь.

Все счастливые детские моменты с ним помню. Вот мы в четыре руки играем «Элегию» Массне, а потом через много-много лет она становится музыкальной темой «Берега утопии». Вот я с ним танцую. Очень люблю танцевать! Сначала у него на руках, потом рядом, потом как дуэт. А потом мы смотрим — Антониони, Висконти…

Сам Бородин вспоминает, как начал читать дочери «Алису в Стране чудес» и как она, пятилетняя, хохотала взахлеб. Тонкий советчик, дочь определила несколько важнейших сценических сюжетов: «Беренику» Расина, «Наш городок» Уайлдера, «Электру» О’Нила…

— Он помогал мне на всем моем странном пути из театроведения в бизнес. И хотя он физически не способен вбить в стену гвоздь, но его мужскость так присутствует в других качествах, что для меня идеальный вариант мужчины был всегда чем-то почти недостижимым…

— В острые моменты мы с папой идем гулять. Парк, бульвар… Несколько его слов — и ты ощущаешь, что у тебя такие тылы… У него нет предрассудков. Человек свободен.

…В его «Отверженных» была фраза: «… умирать не страшно, страшно — не жить». И во всех его спектаклях это всегда присутствует — осознание радости бытия при понимании, что многое несовершенно. Счастье — однажды мы с ним признались в этом друг другу — это про нас, про наше общение. Мы друг в друге черпаем вдохновение для жизни. Я легко могу заплакать, когда смотрю его спектакли…

На праздниках большой семьи — вместе с сестрами, их детьми и детьми детей — за стол садятся человек 30, Бородин — патриарх, центр семейного мира. И он полностью искренен, когда говорит: «Моя семья для меня всё!» Но всем в этой семье знакома героическая интонация фразы: «Вот завтра я могу быть с вами хоть полдня!» Бородин живет и развивается как человек театра, он принадлежит своему дару, своей роли во времени, — и знает это.

Репетирующий, он очень похож на дирижера: стоит спиной к залу и делает движения обеими руками. По его спине сразу видно, как идет репетиция. Она может быть растерянной, эта спина, или довольной, или озадаченной. А иногда — триумфальной.

— По утрам особенно печалит и мучает утопия, иллюзия невозможности жизни, в которой все было бы устроено так, как хотелось… и несмотря на это, ты должен вставать, и не просто двигаться — побеждать.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera