Комментарии

Национальное копирование

Как этническое единство вытеснило в Европе религиозное

Этот материал вышел в № 92 от 22 августа 2016
ЧитатьЧитать номер
Общество

Сейчас уже мало кто помнит, что Нагорный Карабах остался в 20-е годы в составе Азербайджана благодаря поддержке руководства Грузии, которое считало, что передача Карабаха Армении создаст опаснейший прецедент. В конце концов, если жители Карабаха-Арцаха имеют право перейти в состав Армении, почему Аджария не может вернуться в состав Турции?

Выходит, что сто лет тому назад религиозная идентичность значила на Кавказе больше, чем лингвистическая: аджарцы, говорящие по-грузински мусульмане-сунниты ассоциировали себя с единоверной Турцией, а не с «единокровной» Грузией. Официальная Анкара разделяла эту точку зрения: даже в 1930-е годы закрытые инструкции турецкого МВД предписывали не чинить никаких препятствий для иммиграции и натурализации аджарцев. Интересно, что эти же циркуляры запрещали выдавать гражданство азербайджанцам, говорящим едва ли не на диалекте турецкого, но исповедующим шиитскую версию ислама. Однако не прошло и полувека, как Анкара и Баку провозгласили лозунг: «Одна нация — два государства», продемонстрировав, что принцип различения своих и чужих на Кавказе за последние сто лет изменился: лингвистический критерий заменил в этом качестве религиозный.

Столетием-двумя раньше похожая трансформация произошла и в Европе. В 1707 году умерла последняя принцесса Невшателя, франкоязычного и кальвинистского города-государства на территории со­временной Швейцарии. Людовик XIV хотел посадить на местный престол кого-нибудь из своих приближенных. Устрашенные этой перспективой жители кантона предпочли вместо этого признать над собой власть прусского короля Фридриха I, единственного монарха-кальвиниста, способного защитить их от Франции. Политические пристрастия жителей Невшателя, как и всей протестантской Романдии, определялись тогда религиозным, а не языковым родством — немец-протестант был им ближе и роднее француза-католика.

Но через 200 лет ситуация изменилась. Как отмечал Троцкий, в эпоху Первой мировой франкоязычная (хотя и протестантская) часть Швейцарии всецело сочувствовала католической Франции, а немецкая — Германии, независимо от вероисповедания.

Идеология объединения по этническому (т.е. лингвистическому) принципу сменила идеологию религиозной солидарности далеко не сразу. Националисты — даже вполне секулярные — еще очень долго продолжали различать своих и чужих по религиозному признаку: вспомним, например, греко-турецкий обмен населением, когда из Турции фактически выселяли христиан, а из Греции — мусульман. Или этнические чистки в послевоенной Польше, включавшие в себя изгнание вообще всех протестантов, включая славян-кашубов.

Но раз запущенный процесс было не остановить. Каждый успешный националистический проект вызывал ответную реакцию — обычно вполне подражательную: например, побочным эффектом израильского нацбилдинга оказалось возникновение палестинского народа. Еще каких-нибудь сто лет назад земледельческое население Палестины не имело какой-либо четкой национальной и даже этнической идентичности — местные крестьяне называли себя «мусульманами» или «феллахами», между тем как «арабами» они называли кочевников-бедуинов. Только после войны за независимость Израиля и изгнания палестинцев их прежняя религиозная и сословная идентичность сменяется национальной. Так что сионистский националистический проект привел к созданию двух ближневосточных наций вместо одной — причем палестинская идеология, основанная на мифе изгнания и утраты, выглядит как зеркальное отражение израильской.

Впрочем, иногда националистический вызов бывает настолько мощным, что вызывает цепную реакцию подражания. Точно так же как русский национализм был непосредственной реакцией на национализм германский (и его копией), турецкий — возник как реакция на русский. Панславистская пропаганда, которую Россия вела среди балканских подданных Османской империи, натолкнула и самих турок на мысль о том, что объединяться следует не столько по религиозному или имперскому принципу, сколько по принципу этническому. Этому способствовало еще и влияние политэмигрантов из России — казанских и крымских татар, выросших в контексте русской культуры, знакомых с идеями славянского национализма и перенесшими эту модель на турецкую почву.

В Турции победе националистических идей над религиозными поспособствовала общая вестернизация. Около 1800 года турецкая элита, получившая традиционное исламское образование, была совершенно незнакома с интеллектуальным климатом Европы — образованные османы знали арабский, персидский и древнегреческий, но почти никогда — современные европейские языки. Неудивительно, что даже самые радикальные турецкие авторы этого периода мыслили в категориях традиционной исламской империи. Только тяжелые военные поражения турецкой армии в XIX веке вынудили руководство империи создать по-европейски образованный офицерский корпус, склонный к заражению модными на этот момент идеями Запада. Этим во многом и обусловлен заметный до сих пор милитаристский перекос в турецком обществе — офицеры были первым вестернизированным (и националистическим) сословием в Османской империи.

Камиль Галеев, историк

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera