Сюжеты

Вождь Рыбаков

Тридцать лет назад вышли «Дети Арбата»

Анатолий Рыбаков. Фото: РИА Новости

Этот материал вышел в № 91 от 21 августа 2017
ЧитатьЧитать номер
Культура

Дмитрий Быковобозреватель

5

С апреля по июнь 1987 года в «Дружбе народов» печаталась первая часть главного романа Анатолия Рыбакова. Первая — ​потому что Рыбаков задумал трилогию. Вместо трех томов получилось четыре — ​вторая часть, посвященная террору, разрослась. Последний военный том, «Прах и пепел», был закончен в 1994 году и прошел почти незамеченным. Рыбаков осуществил свой давний замысел к восьмидесяти трем годам — ​случай, почти не имеющий аналога в мировой литературе.

Впрочем, когда автор набредает на свою золотую жилу, он работает с фантастической производительностью: с 1955 по 1968 год Трифонов написал два далеко не лучших своих романа, а с 1969 по 1981 почти ежегодно выпускал по шедевру. Нагибин проходил в хороших советских беллетристах до «Терпения», а в последние десять лет жизни опубликовал шесть исповедальных книг непредсказуемой мощи. Рыбаков начал писать «Детей Арбата» в 1966 году, но тогда шансов на публикацию не было, даром что книгу анонсировал «Новый мир».

В начале девяностых он, восьмидесятилетний старик со ссыльным и фронтовым опытом, написал все, о чем молчал пятьдесят лет; и хотя «Тяжелый песок» — ​вероятно, высшее его художественное свершение — ​уже взорвал его репутацию «правильного» советского прозаика, подлинную всемирную славу создал ему роман о Саше Панкратове. Проблема в том, что книга эта — ​как и большинство тогдашних шумных публикаций — ​осталась непрочитанной; когда роман дают на одну ночь, его ждет участь «Доктора Живаго». Ведь и «Доктора» у нас по-настоящему понимают единицы — ​остальные до сих пор не понимают, из-за чего сыр-бор.

Перестроечную литературу — ​не только напечатанную, но главным образом написанную тогда, то есть и «Невозвращенца», и «Не успеть» (другого Рыбакова, петербургского), и «Страх», — ​самое время перечитать сейчас: с учетом того нового, что мы знаем о себе. Потому что путинская эпоха может во многих отношениях казаться потерянным временем, но в одном оказалась прорывной и даже революционной: Россия узнала о себе много интересного, отказалась от многих беспочвенных надежд и навязанных представлений, по некоторым направлениям достигла дна, по другим прошла точку невозврата. Короче, как сказал мне один приятель из числа пролетариев, а вовсе не гуманитариев, — ​мы пережили откровение. С точки зрения этого откровения многие перестроечные тексты, носившие на себе отпечаток советской наивности, перечитывать немыслимо: русская хтонь оказалась поглубже советского террора и за семьдесят лет советской власти никуда не делась.

Но Рыбаков уцелел, и больше того — ​его тетралогия сегодня бесценна, потому что в эпоху начавшихся споров о советском проекте, о соотношении модернизма и азиатчины в тридцатые годы всякое прямое свидетельство приобретает особый вес. А его свидетельство — ​правда из первых рук, потому что, родившись в 1911 году, он принадлежал к первому советскому поколению и видел, как оно вытеснялось совершенно другими людьми.

Тетралогия Рыбакова — ​не только и не столько о Сталине, хотя именно сталинские главы читались тогда с особенно жгучим любопытством. Его интересовала именно судьба поколения. (Странно, что Окуджава, исполняя неожиданно траурного «Веселого барабанщика», говорил: «Из нее сделали пионерскую песенку, но это песня о нашем поколении»; любопытно, что Окуджава и Рыбаков сегодня особенно ненавистны православным патриотам, хотя ничего неожиданного тут нет). Он считал долгом довести роман до войны, до гибели Саши и Вари — ​не потому, что спешил оседлать волну успеха, потому что в 80 лет человека не так волнует успех, да и гонораров за всепланетные переиздания «Детей» ему хватило бы на безбедную старость; ему важно было показать, что поколение советского модерна уничтожалось целенаправленно и безжалостно, и война играла тут не меньшую роль, чем террор; в сущности, она и есть самый беспощадный вид террора.

Люди, уделом которых была грандиозная переделка мира, спасение его из цивилизационного тупика, были брошены в эти две топки за каких-то десять лет и в подавляющем большинстве истреблены; выживших хватило на оттепель, но и оттепель захлебнулась. А в конце восьмидесятых Рыбакова готовы были чтить, но не читать.

Тетралогия-то на самом деле вовсе не о Сталине. Она о том, как новые люди вытесняются старыми; вот Саша Панкратов — ​не лишенный, конечно, множества пороков, властолюбивый, иногда жестокий (вспомним, как он выгнал малолетнего хулигана из пионерлагеря, отлично зная, что дома его страшно изобьет отец; вспомним и проницательный взгляд этого отца, в котором Саша прочтет потом свой приговор). Он догматик, пожалуй, и в коммунизм верит, и собственной силой наслаждается, и в оценках бескомпромиссен, почему и становится в школе комсомольским секретарем. Но он человек того нового типа, о котором мечтали не только революционеры, народники, террористы, не только дитя вымечтанной русской утопии, — ​он как раз и воплощение русского модерна, потому что для него работа важнее жизни, потому что для него человек стоит столько, сколько он умеет, а врожденные признаки, национальность, корни, традиция — ​не значат для него ничего. Отступить для него — ​позор. И Рыбаков с наслаждением изображает силу, упрямство и волю этого героя.

Однако в ссылке до Панкратова доходит самое страшное — ​ключевые слова сказаны в шестой главе третьей части:

«Идеей, на которой он вырос, овладели баулины, лозгачевы, столперы, они попирают эту идею и топчут людей, ей преданных. Раньше он думал, что в этом мире надо иметь сильные руки и несгибаемую волю, иначе погибнешь, теперь он понял: погибнешь именно с сильными руками и несгибаемой волей, ибо твоя воля столкнется с волей еще более несгибаемой, твои руки с руками еще более сильными — ​в них власть. Для того чтобы выжить, надо подчиниться чужой воле, чужой силе, оберегаться, приспособляться, жить как заяц, боясь высунуться из-за куста, только такой ценой он сможет сохранить себя физически. Стоит ли так жить?»

Советская власть была властью людей, которые сами себя воспитывали, — ​такие эпизоды есть и в «Детях Арбата», где Саша тренирует волю, прыгая с обрыва, и в «Доме на набережной», где герои побеждают страх высоты. А стала властью слабых, приспособившихся, подчинившихся. Собственно, это перерождение и есть тема «Детей Арбата». Это история о том, как идеями и лозунгами модернистов овладевают люди архаики: все внутренние монологи Сталина — ​как раз об этом. Он верит в силу — ​и ненавидит сильных: безликая власть, безликая воля — ​его идеал. Те, кто не ломается, — ​потенциальные враги. Все это казалось простым и очевидным, когда вышел роман Рыбакова: были живы люди, помнившие то поколение, люди, имевшие советский опыт. Но сегодня мы сталкиваемся с грандиозной подменой: любая революция объявляется самоубийственной, любая сила — ​насилием, любой модерн — ​обреченным. Хорошо только то, что имеет глубокие корни, что освящено вековым опытом.

Любопытно, что на этом сходятся путинисты с либералами, западники со славянофилами: надо приноравливаться к собственной истории, угождать большинству, исходить из данностей. Но роман Рыбакова — ​как раз об этом! Он о том, как Сталин победил реформаторов, сделав ставку на эти самые данности: на то, к чему народ привык, на отказ от исторического усилия. Поколение Панкратова ломает матрицу — ​но Сталину именно эта матрица и угодна.

Сейчас Ленина пытаются представить прежде всего тираном, забывая о том, что тирания не была для него самоцелью.

Все мы сегодня повторяем одну и ту же мантру: любая российская власть обречена перерождаться, здесь можно построить только империю, давайте же оптимизировать эту империю, потому что здесь никогда не будет иначе… Здесь уже бывало иначе, тому порукой поколение «детей Арбата»; но самосохранение системы потребовало сначала придавить этих детей террором, а потом вырубить войной. И войну они выиграли, как и показывает Рыбаков в четвертом томе, но заплатили за это жизнью. Когда говорят о том, что войну выиграли, завалив мясорубку мясом, — ​соглашаются, в сущности, с теми, кто выше всех добродетелей ставит русскую жертвенность. Нет, войну выиграла новая страна, у которой были другие, непривычные ценности и мотивации, но и эту победу умудрились отобрать, хотя на память о ней ссылаются беспрерывно. Войну выиграли те самые ценности, которые сегодняшняя российская власть отрицает и которых смертельно боится. Более антисоветской власти, чем нынешняя, в России не было и не будет. Это власть Шароков — ​Юра Шарок предсказан у Рыбакова с поразительной точностью, это Шароками наводнена нынешняя Россия, они в ней повсюду, и главная беда не в том, что они воруют, а в том, что у них нет лица.

Единственный доступный им способ воспитать массу — ​страх. Вся книга Рыбакова — ​важнейшее лекарство от страха, она пронизана ненавистью к нему, к любой несвободе.

То, что вся Россия, вся ее мораль, энтузиазм, подвиги и представления о чести держатся на тюрьме и каторге, на ссылке и слежке, на допросах и анкетах, — ​показано у Рыбакова с невероятной отчетливостью.

Ни одна революция в России не была по-настоящему успешной потому, что не было взятия Бастилии: каждый победитель торопится набить тюрьмы своими оппонентами, прежними властями.

Ужас тюрьмы, ссылки, лагеря — ​лейтмотив книг Рыбакова, главная тема размышлений Сталина в этих книгах. И в этом его главная заслуга, а вовсе не в изобре тении формулы «Нет человека — ​нет проблемы»: это всего лишь переделанная чекистская поговорка «Нет тела — ​нет дела». Гораздо важнее пафос рыбаковской ненависти к тюрьмам и слежке, и именно «Россия без тюрем!» должна стать главным лозунгом новой утопии. И как страх тюрьмы объединяет здесь всех — ​так и ненависть к этому въевшемуся тюремному духу, к пайке и бушлату, к стукачеству и кайлу будет объединять всю новую Россию независимо от политических убеждений, как всех вечно спорящих ссыльных во второй части романа Рыбакова объединяет ненависть к ссылке.

Разумеется, перечитывать Рыбакова сегодня многим неприятно. Эти многие будут ругать Рыбакова за суконный стиль и «примитивную драматургию», как написал один критик в статье про «Детей Арбата», специально подчеркнув, что перечитывать их он не намерен. А зря — ​полезная книга. Понятно, что вспоминать сегодня советский опыт проще всего, отождествляя его с цензурой и репрессиями, но при цензуре и репрессиях такая книга могла быть написана, а сегодня ее появление исключено, не потому, что страшно, а потому, что незачем.

Ведь так лень, так неохота еще раз напрягаться! Ведь кончится все равно или Сталиным, или Путиным, или Кадыровым! Ведь в России всегда так было! И повторяют это с одинаковым энтузиазмом и самоназначенные русофилы, и назначенные ими русофобы, и стар, и млад, и лев, и прав. Но Варя Иванова и Саша Панкратов были, и никто уже после Рыбакова не сможет их стереть из истории. Они были и всем своим опытом, своей свободой — ​да, в том числе и сексуальной, — ​своей силой и решимостью, своим умом и гордостью отрицали империю. Они строили другую страну и были ее гражданами. Тогда, чтобы истребить их, понадобилась пятилетняя война, страшнейшая в истории человечества, и ни с чем не сравнимая сталинская опричнина. Что понадобится сейчас — ​не знаю. Но у новых детей — ​а они похожи на Панкратова — ​есть по крайней мере «Дети Арбата», и если они вовремя прочтут эту книгу, то уже не дадут задурить себе голову.

Разумеется, обозвать меня совком очень просто. Упрекнуть в попытках реанимировать ГУЛАГ — ​того проще.

Но иногда стоит задуматься, зачем моим оппонентам это нужно. Их не интересую я — ​я им ничем не мешаю, хотя на моем фоне, возможно, им трудно чувствовать себя самыми умными. Но это еще можно стерпеть, и дело отнюдь не во мне. Дело в том самом отказе от исторического усилия, который губит сегодня все российские начинания; в страхе перед любым лидером — ​потому что он неизбежно станет тираном; в отказе от поступка — ​потому что все будут только смеяться, а героизма не оценит никто… Слабость, трусость и подлость кажутся победителями, абсолютными чемпионами. Чтобы справиться с ними, нужен исключительно сильный витамин. В книге Рыбакова этот витамин есть.

По-моему, для бессмертия этого достаточно. Рыбаков был атеистом, как и его герои, и потому собственная фамилия вряд ли казалась ему метафорической или, не дай Бог, символической. Но апостолы — ​первые люди новой эры — ​были из рыбаков, и этот опыт не в последнюю очередь помог им стать ловцами человеков.

Если человеков не ловить, они так и останутся скотами.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera