Интервью

«Не мог Довлатов не уехать»

Сегодня открывается фестиваль «Довлатовские дни». Говорим с Алексеем Германом, завершившим съемки фильма о писателе, называвшем себя «русским по профессии»

Этот материал вышел в № 93 от 25 августа 2017
ЧитатьЧитать номер
Культура

Лариса Малюковаобозреватель «Новой»

8
 
Фото: РИА Новости

Вы решились на кино про Довлатова, был ли какой-то повод?

— Да нет… ничего специального. Просто есть люди, о которых приятно думать, размышлять об их судьбе. Как правило, у нас судьбы талантливых авторов в большей или в меньшей степени трагичны… В Довлатове есть магнетизм, обаяние личности и текстов лаконичной, выстроенной, отчасти сонетной формы.

Бродский говорил, что его рассказы написаны как стихотворения.

— Как ни странно, Довлатов близок некоторым сонетам Шекспира.

По внутренней музыке?

— Так мне кажется. С другой стороны, он, безусловно, герой нашего времени.

В чем его современность для вас?

— Любой крупный писатель, размышляющий о русской жизни, современен. Бунин же современен? Куприн?

Но Довлатов с его сложными взаимоотношениями со страной, с жизнью, с окружающими, со своим творчеством, с внутренним трагизмом, который никогда не драматизировал, мне представляется едва ли не самым актуальным в этом ряду.

— Многие сюжеты рифмуются на каждом новом историческом витке. В том числе и конфликт между властью и художником, даже такими аполитичными, как Бродский или Довлатов.

Во всяком случае, они не были никакими диссидентами.

— Бродский вообще был имперским ястребом по нынешним временам. Вспомните стихотворение «На независимость Украины».

Хотя написано оно не в связи с провозглашением независимости Украины, а в связи с желанием стать частью НАТО. О Довлатове можно сказать, так же как о Бродском: «Он не боролся с режимом, он его просто не замечал».

— Они были не про это — про искусство, литературу, человеческие жизни.

Оказывается, и «про литературу и человеческую жизнь» тоже не дозволялось. Почему?

— А вот это неизменно: государство опасается художников, не желающих ходить строем. И не потому, что оппозиционеры. Для них важнее творить, создавать, а не получать похвалы от начальства и медальки.

Это была общая ситуация, но в Питере особенно беспощадная, с рвением уничтожались художники, писатели, которые не планировали баррикад. А судьбы ломались с хрустом. Бессмысленно. Это у нас неискоренимо. И суд над Бродским тому ярчайшее свидетельство.

Была поставлена задача: обвинить, наказать тунеядца. Собственно, и здесь мало различий с нашим временем.

— Надо было найти символического «вражеского еврея». А если про современность Довлатова… Будучи талантливым, сложным автором, он писал доступно. Да и Бродский, при всей сложности, поэт прозрачный, эмоциональный. Поэтому их книги будут жить дольше, расширять круг читателей — история смывает в культуре все необязательное, надуманное, переусложненное.

Согласна, книги Довлатова прирастают новыми и новыми поколениями читателей. Он говорил, что жизнь его лишена внешнего трагизма. И фильм у вас получается достаточно негромкий, блюзовый, драма безнадежности загнана в подтекст. Как вы для себя определяли его интонацию?

— Странно было бы превращать фильм о Довлатове в социально-политическую драму. Сам он свою жизнь в показательную драму старался не превращать, хотя основания были. И воспринимали его, в общем, как легкого человека. Он был автором со сложным пониманием мироустройства, но никогда это не педалировал. Мы и пытались найти интонацию, которая как-то коррелируется с его прозой.

Леша, а в какой степени Елена и Екатерина Довлатовы участвовали в создании фильма? Приходилось ли согласовывать что-то, сокращать?

— Мы сразу сговорились, что ничего не таим, не прячем. Они давали советы, делились важными подробностями. Но у нас все-таки фикшн, не документальный фильм. Мы все приняли правила игры: многое мы выдумываем. Не занимаемся реконструкцией того, что было в ноябре 1971-го. Мы с ними были честны и открыты, они — с нами. Благожелательное, интеллигентное, достаточно откровенное общение. Мне кажется, именно так и надо сотрудничать с родственниками.

Значит, они не редактировали, не препятствовали?

— Наоборот, помогали. Они, конечно, страшно волновались. Но мы изначально и не собирались смаковать какие-то ситуации, самоутверждаться за счет приличных, но мертвых людей. Сейчас некоторые писатели решили выяснить: серьезным ли писателем был Довлатов. Или так себе, средним. Был человек, писал, умер. Что с ним отношения выяснять: нравится тебе его проза — не нравится. Пиши свою.

А мне показалось, что история Довлатова и Бродского в преддверии их вынужденного отъезда еще и такая лупа — способ рассмотреть заморозки 70-х. Этот мрачный, стылый Питер с революционными ноябрьскими лозунгами под мокрым снегом. И в этом увеличении мы тоже узнаем себя вчерашних и нынешнее время.

— Наверное. Но я не ставил специальных задач. В разные периоды жизни ты занимаешься тем, что тебе интересно. Для меня важно было нащупать узнавание в прошлом, воссоздать круг интеллигенции. Как говорили, как сидели на кухнях, как читали стихи, как выпивали. С другой стороны, найти какую-то зыбкую, но не уходящую интеллигентскую тематику. Важно было выстроить достоверную бытовую среду. Не было задачи бороться с Советским Союзом или Россией, объяснять — какие мы хорошие или плохие. Хотелось отдать должное времени, людям, городу в ту недобрую эпоху, которая была насыщеннее и талантливее, чем нынешняя.

И в литературе, и в театре, и в кинематографе. В это время, между прочим, Алексей Юрьевич Герман снимал фильм о коллаборационисте «Проверка на дорогах», который отправился прямехонько на полку. Он вам не рассказывал о том времени, о встречах с Бродским, с Довлатовым?

— Про Бродского не рассказывал, про Довлатова — мало. С Бродским они как-то общались, с Довлатовым — были приятелями, выросли неподалеку друг от друга. Потом поругались: Довлатов обидел дедушку. Потом Довлатов извинился.

В хронике Алексей Юрьевич об этом рассказал. И про то, что Довлатов позже написал хорошие слова про Юрия Германа.

— Действительно было так. Но понимаете, я-то считаю, что 70-е и 80-е при всей разности — по духу близкие. И мы пытались из каких-то воспоминаний, фотографий воссоздавать время.

В «Невидимой книге» есть рассказ про выступление на конференции Гранина, заметившего, что литератору жизненно важно публиковаться, разумеется, не в ущерб своему таланту: «Есть такая щель между совестью и подлостью. В эту щель необходимо проникнуть». После чего Довлатов встал и сказал: «Мне кажется, рядом с этой щелью волчий капкан установлен». Вы думали о пределе компромисса для автора?

— Я не вижу никаких компромиссов у Довлатова.

Смотря что считать компромиссом.

— Если бы он в 1972 году написал сценарий о пионерах или повесть про борьбу, не знаю, с японскими шпионами… это был бы компромисс. Компромисс — то, что наносит ущерб художественности. Мне кажется, высшая цель для художника — быть честным в отношении того, что делаешь. Художник, писатель, режиссер, композитор призваны быть искренними в своих произведениях — они являются как бы придатком к этим произведениям. Талантливое произведение начинает жить самостоятельно, без автора. Художник его как-то вытолкнул в мир, оно и живет. Для того чтобы воспринимать поэзию Бродского, необязательно хорошо знать его судьбу, к примеру.

Я в этом не уверена, во всяком случае, знание про время, про поколение «второй культуры» дает возможность лучше понять тексты.

— Необязательно быть специалистом по Чайковскому, чтобы слушать Чайковского. История учит, что, так или иначе, люди, пытавшиеся сохранить, пронести хрупкую художественную субстанцию вынуждены и в Америке, и в России заниматься каким-то маневром. Вся эта истерическая история «с кем вы, мастера культуры?» надуманна. Мастера культуры должны быть с собой.

Герои Довлатова, как правило, аутсайдеры. Знаете, есть такая точка зрения, мол, Довлатов смаковал провал, даже некоторое удовольствие получал от этого.

— Как комментировать восприятие прозы? Кто-то так считает, кто-то иначе. Он выдумал героя, частично на себя похожего. Создал похожую и непохожую жизнь, которая стала существовать сама по себе. Это поколение жило по гамбургскому счету, для них главным было не то, как они выглядят, как называются должности, а то, что делают. И это существенная разница с нынешним временем. У нас развелось столько медиаписателей. Никто не знает, что именно они пишут, зато везде они вещают, комментируют, разъясняют.

В книжке «Довлатов и окрестности» Александр Генис говорит о том, что в хороших мемуарах всегда есть второй сюжет, кроме жизни автора. В вашем фильме как бы вы обозначили второй сюжет?

— Сложный вопрос. Наверное, сюжет о поколении, даже не то что безвинно загубленном, а высланном. И не обязательно за границу или в ссылку… А в жизнь без воздуха, без перспектив для работы. Сюжет отодвинутого поколения.

Ну да, у Гениса точно сказано: «Поколение — это квант литературной истории». Вам не кажется, что они были последним литературным поколением?

— Одним из… И в живописи то же самое. И в кинематографе. Вопрос — что дальше? Возможно, будет какой-то прорыв, как ни странно. Чем больше страна будет приобретать имперские черты, тем сильнее окажется диссонанс имперского и человеческого. Есть вероятность, что из талантливых одиночек сформируются поколения. Такая странная особенность нашей страны, как мне кажется.

Правильно ли я поняла, государство закручивает гайки, а авторский потенциал становится мощнее…

— Думаю, дело не в закручивании — в комплексе причин. Укрепление государства у нас связано с тотальным подозрением к самостоятельно мыслящим людям, число которых растет в условиях пусть видимой, но стабильности. Такой странный излом, трение возникает между крепчающим государством и думающим человеком. Тогда и возникают художественные поколения. Мне кажется, что лет через 10–15 появятся художественные открытия. Посмотрите, как стремительно меняются люди, страна со всеми этими миграционными потоками. Мы живем не в той стране, в которой жили в 2014-м или 2013-м, совсем в другой, с иной системой мышления, мировосприятия, ценностей.

Возможно ли подобные сдвиги сравнить с такой коллективной незаметной эмиграцией в застывшие семидесятые?

— Не уверен, Лариса. А может быть, напротив, происходит тихий пассионарный взрыв в стране. Не знаю. На протяжении столетий она ходила некими историческими кругами. Проблематика жизни и вечных вопросов русской интеллигенции в XIX веке и в XX веке во многом схожи. Поэтому при всех переменах, мне кажется, во многом мы приближаемся к системе XIX века, а не XX.

— Несмотря на невиданную технологическую революцию?

— Технореволюция просто сплющила время, сократила скорость реакций, укротила пространство. Но мне кажется, что все равно будем возвращаться. «Оборачиваться». Эти завихрения времени-пространства — сложный разговор. Я всегда изумлялся людям, искренне цитировавшим Фукуяму с его «Концом истории». И все обещания, что мир и политика в XXI веке будут совершенно обновленными, — ерунда собачья. Потому что человечество устроено определенным образом, коммуникативный взрыв ничего не изменит. В основе будут всегда лежать и светлые, и очень темные стороны человеческой натуры.

Для современников Довлатова рукопись, не ставшая книгой, — «кошмар целого поколения». Но сегодня, с учетом всех технологий, какова цена рукописи и ее публикации? Ведь в корне изменились взаимоотношения писателя и читателя.

— Да, был разрыв со своей аудиторией. И здесь. И в Америке. Но мы же не знаем, если бы он опубликовал все свои ранние произведения, стал бы он тем Довлатовым, которого мы любим. Он же их постоянно перерабатывал. Тем более не знаем, что стало бы с писателем, стань он популярным «сетевым автором» или видеоблогером… Путем страданий, мучений, невостребованности, одиночества, понимания, что публикуют бездарное, а талантливому нет дороги, идиотической работы в газетах, травм эмиграции — он прошел свой уникальный путь. Это накопление — единственный способ стать тем Довлатовым, которого мы знаем. Вот он прошел этот путь, сказал все, что мог, и умер. Он выстрадал, вымучил свою литературу, в отличие от Бродского, который с юного возраста был великим поэтом.

Причем Довлатов это охотно признавал, повторяя: «Наше гнусное поколение, как и поколение Лермонтова, — уцелеет. Потому что среди нас есть художники такого масштаба, как Бродский».

— Ну конечно. Вот говорят, что Бродский до ссылки был одним поэтом, а после ссылки стал другим поэтом. Глупость. Бродский был великим поэтом с юности, когда писал «Еврейское кладбище» или «Стихи под эпиграфом». Просто осознанно избегал «проторенных дорог».

— В вашем фильме есть непоказная трогательность в отношениях ленинградцев Бродского и Довлатова. И их отъединенность от всего вокруг. И при всей ироничности — внутренняя солидарность. Когда всерьез помочь не можешь, хотя бы руку на плечо положить, помочь куклу дочке купить…

— Ну, это все такое неназываемое… Уважение на уровне химии, внутреннего сходства. Потому что Довлатова в те ранние годы на самом деле мало кто уважал. Он же сидел на краю стола, когда собирались литературные светила. Но даже занимая еще непочетную позицию в условной табели о рангах, он имел свое весомое, самостоятельное и нелицеприятное мнение о современной литературе. У него был отменный вкус. Этого сейчас существенно не хватает. Разговариваешь вроде бы с просвещенным человеком, потом он говорит: «А мне это нравится». И называет неприемлемые вещи.

У Гениса есть фраза, не дающая мне покоя, — про то, что для русских писателей ностальгия, возможно, безопаснее пребывания на родине.

— Я с большим уважением отношусь к Генису. Но нет, не могу согласиться. Потому что есть в жизни сложно уловимые, мистические, необъяснимые вещи. Знаете, есть интервью Солженицына в Вермонте, кажется, 1983 года. Когда его возвращение в Россию представляется невозможным. Его спрашивают об этом. Он смотрит странно, долго. Видно, как сложно ему формулировать. И говорит: «Мне почему-то кажется, что я вернусь». Не знаю, где безопаснее автору. Писатель проходит свои пути, незримо связанные с Вселенной, с иными закономерностями, иными мирами. Здесь нет сослагательного наклонения. Не мог Довлатов не уехать — отъезд дал ему импульс все собрать. Да и трудно представить пожилого Довлатова, который сидел бы и предрекал ужасы на истерическом ток-шоу. Не могла бы их жизнь трагически не оборваться. Так же как жизнь Курта Кобейна или Джима Моррисона.

Сама жизнь становится частью, соавтором их творческого пути?

— Конечно. А талантливые люди мрут и в Америке, и во Франции. Просто у нас государство истребляло их с большой радостью.

Но Довлатов говорил о том, что дело не столько во внешнем давлении, он называл режим формой нашего существования, а не чужого правления: «Режим — внутри, а не снаружи».

— Послушайте, везде свои режимы. Диктат советской цензуры ужасен. Цензура денег… может, и легче, но и она душит автора. Почему меня смущает этот нынешний государственный запрос на неоклассицизм в разных видах искусства, нервическое стремление к классическим образцам по любому поводу. Словно они забыли или не знают, что классика когда-то была авангардом. Сколько было проблем с Академией художеств у творцов, ищущих свои пути, свои композиции и соцветия. Отрицание всего современного мне кажется опасной безграмотной глупостью, которая идет просто от недостатка нормального образования.

Трагедия Довлатова в том, что у него не было ни дырочки, ни щелочки, куда можно было проскользнуть. Ничего. И отъезд состоялся, когда уже было невыносимо существовать во внутренней эмиграции, невозможно писать в стол, потому что надо как-то семью кормить. Он же не боялся работы. В том числе поденной, журналистской работы. И здесь, и в Америке. Как сказать, где безопаснее, где опаснее? К сожалению, везде… А почему Бродский умер всего в 56 лет? Много курил LM? Инфаркты? Везде было тяжело. Ну да, уничтожено поколение. Можно наблюдать ту же историю с художниками семидесятых, едва ли не все они трагично закончили в безвестности. Но ведь по-прежнему процветает та же глупость, когда устройством культуры у нас занимаются условные начальник Дома обороны или трубоукладчик, призывавшие лечить Бродского и прочих литераторов-тунеядцев принудительным трудом.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera