Сюжеты

Наталия Солженицына: «Не следует потомкам хранить волчьи шрамы разъединения»

Во Владимирском драмтеатре — «Раковый корпус» по роману А.И. Солженицына

Фото предоставлено Владимирским театром драмы

Этот материал вышел в № 118 от 23 октября 2017
ЧитатьЧитать номер
Культура

Елена Дьяковаобозреватель

4
 

Слева тускло горит лампа в шесть свечей за белой ширмой. Справа бюст на очень высоком постаменте. Четкий профиль Сталина приглядывает за сценой неусыпно, как светило этой галактики. Меж негасимой лампой сестринского поста и вождем на мраморной вышке маются на койках прокурор Русанов, чабан Егенбергдиев, тракторист Прошка, школьник Дема, ссыльный Костоглотов.

В братстве ветхих наволочек и липких ложек. В братстве диагноза. И эпохи.

«Раковый корпус. Сосланные навечно» Владимирского театра драмы (режиссер — ​Владимир Кузнецов) — ​первая театральная версия романа Александра Солженицына.

— У нас на шестьдесят человек… три дежурных сестры днем. А ночью две.

— Я сама первая всегда за это: позвать человека и заплатить. Но мы же выяснили: эти врачи не ходят, денег не берут. И у них аппаратура.

— Какая рентгенотерапия! Еще боль у меня не прошла на месте операции, вот как сейчас у Ахмаджана, а я уже был на общих работах и бетон заливал. И не думал, что могу быть чем-то недоволен. Вы не знаете, сколько весит глубокий ящик с жидким бетоном, если его вдвоем поднимать?

Этот текст 1960-х прежде никогда и не пытались произносить со сцены.

Серый задник с широким черным треугольником — ​как распахнутый спуск в Аид под исхлестанными ненастьем небесами. Решетчатые скамьи приемного покоя Ташкентского онкодиспансера, помянутые в романе, стали в сценографии Дмитрия Дробышева главным символом. Здесь это койки общей палаты, фронтовые и лагерные теплушки, ларьки послевоенного города, щелястые «удобства на улице». И трибуны физкультпарада.

Те же грубо сколоченные лари, подвешенные вертикально, спускают из-под колосников. В каждом горит красноватым светом настольная лампа: коммунальные комнаты, кабинеты допросов… да гробы, наконец. В которых светятся бессмертные души.

«Раковый корпус» впитал жесткую хронику судьбы автора: от лагерного хирурга, взятого на этап сразу после операции, до сна вповалку в приемном покое под шинелью. Cосланный навечно в Кок-Терек Александр Солженицын ночевал именно так в Ташкентском онкодиспансере — ​на полу, за отсутствием коек,— 2 января 1954 года.

По предварительному диагнозу жить ему оставалось около трех недель.

32-летний режиссер Владимир Кузнецов и сузил, и расширил сюжет. В его спектакле ссыльный Костоглотов (Виктор Мотызлевский) — ​жесткий, ершистый бывший фронтовик и зэк (и явно бывший мальчишка 1920-х из очереди за хлебом) — ​похож не столь на 35-летнего писателя, словно предназначенного выжить и сказать, сколь на тысячи людей той же судьбы. Этот Костоглотов — ​из хора, из строя. Но его жизнь также единственна.

О хоре, о строе: «Раковый корпус» во Владимире дополнен текстами «Архипелага ГУЛАГ». Перекличкой людей в серых ватниках и расшифровкой их «статей»: АСА, КРД, ПШ, СОЭ, ЧСИР… Списком лагерей: Речлаг, Дубровлаг, Озерлаг, Степлаг, Камышлаг гроздьями возникают на карте страны, на заднике — ​как метастазы на рентгенограммах. И еще списком великих строек на костях зэков: он особо страшен. От Волгоканала до МГУ, от Норильска до Комсомольска-на-Амуре, от трассы БАМ до Куйбышевской ГЭС.

Список строек на сцене зачитывает товарищу Сталину (Николай Горохов) министр госбезопасности СССР Абакумов (Анатолий Шалухин). Их диалоги в спектакле восходят к роману Солженицына «В круге первом». Живой генералиссимус во Владимирской драме под стать мраморному над сценой: так же значителен и зловещ. Особенно когда рассказывает о своем 70-летии: «С радостью именем моим были переназваны города и площади… рыболовные баркасы, сапожные артели, детские ясли — ​и группа московских журналистов предлагала также переименовать Волгу и Луну».

Сталин, Абакумов, строй зэков в ватниках кажутся здесь общим сном, наведенным на общую палату. Уходящим и всплывающим, кружащим над койками сном всей страны. Время тут — ​часть анамнеза для многих. Подавленная ярость и бессилие давят опухолью на тело и душу Костоглотова. Его антипод и сосед по палате, процветающий прокурор Русанов (Владимир Лаптев), болен страхом: Русанову снятся те, кто посажен им в 1930-х.

А пациенту Чалому — ​брошенные им бабы и зарубленные в Гражданскую контрики.

Но рядом со старшими, мучениками и грешниками, лежат в онкологии 16-летний Дема с костной саркомой и его первая любовь, физкультурница Ася. Рок (или Промысл?) в романе грознее замыслов вождя. Страшнее давней нищеты больницы, города и страны. Книга Солженицына и спектакль по ее мотивам — ​не памфлет и не «плач о погибели». Здесь пытаются любить, сражаются за жизнь, пробуют разгадать высший замысел о себе.

Белые легкие ширмы меж коек тут никому не защита. Но врачи и персонал всё ставят их… Подбирают дозу облучения. Учат ординаторов. Отскребают полы и ставят капельницы. Привычно лгут безнадежным: «Может, дома отдохнешь?» «Люди в белых одеждах», каждый со своей судьбой и своим горем, идут против рака и рока. Жестко и сильно сыгранная в спектакле доктор Донцова (Анна Зайцева) сурова, как диспетчер на узловой прифронтовой станции. Как часовой, всегда готовый сдерживать панику. За ее усталой и бесполой хваткой, твердыми приказами и привычкой вершить судьбы в масштабах отделения — ​воин в поле. С мечом рентгеновского луча устарелой установки.

Главный герой «Ракового корпуса» — ​один из тех, кого Донцова сумела отбить у смерти.

У спектакля почти открытый финал. Выписанный в ремиссии, ошалевший от скитаний по весеннему городу, вдруг услышавший от коменданта на вокзале «Вы… не горюйте. Скоро все это кончится» — ​ссыльный Костоглотов ждет поезда на жесткой лавке. Еще ничего не кончилось. И будущее упрямого фронтовика в ватнике темно для него и мира.

Зал Владимирской драмы на поклонах встает: премьера будит общий опыт. Это отделение — ​или иное, но с теми же убитыми койками и усталыми врачами; «сидоры» и ушанки, физкультпарады, стройки на костях, бабушкины рассказы о монументе над городом, Озерлаг и Степлаг, путь гурьбой и гуртом сквозь XX век… встают в память этого.

И за кулисами, празднуя эту премьеру, первую стопку пьют, не чокаясь. В память всех.

На стене актерского буфета, за плечами вставшей труппы‑2017 светится на черном фоне белый силуэт Золотых ворот Владимира. Символ одного из старейших городов России.

И эта арка 1164 года, перестоявшая все, от Батыева нашествия до коммуналок в северном крыле ворот в 1930-х, — ​вдруг замыкает спектакль. Делает историю Степлага и высотки МГУ, доктора Донцовой, школьника Демы и ссыльного Костоглотова частью тысячелетней истории. Со светом где-то впереди. И лампой в шесть свечей за спиной.

На спектакль «Раковый корпус. Сосланные навечно» во Владимирском драматическом театре корреспондент «Новой» ездила вместе с сотрудниками Гослитмузея и Русского общественного фонда Александра Солженицына.

Главным гостем премьеры во Владимире была президент фонда — ​Наталия Дмитриевна Солженицына.

Еще один день мы провели на краю Владимирской губернии, в бывшем поселке Торфопродукт. Здесь учитель математики и физики А.И. Солженицын преподавал в 1956/57 учебном году. Сюда, в поссовет, пришла справка о его реабилитации. Здесь он снимал горницу у Матрены Васильевны Захаровой. И об этом месте — ​«Матренин двор».

На обратном пути, в скоростном поезде «Ласточка», под стук колес — ​Наталия Дмитриевна говорила с «Новой газетой» о спектакле. О школьном музее в Мезиновке, бывшем Торфопродукте. О злобе нашего дня. И о том, что волчьи шрамы розни ХХ века нельзя нести в ХХI. Но и запудрить их забвением — ​не получится.

Фото: РИА Новости

— Мы вернулись в Россию в 1994 году. В Москву — ​21 июля. А уже 1 сентября 1994 года Александр Исаевич поехал во Владимирскую область, в Мезиновку, бывший поселок Торфопродукт. В школу, где преподавал. И на могилу к Матрене Васильевне.

Он прожил здесь первый год после ссылки. Этот год оставил глубокий след.

В Торфопродукте, у Матрены, в одиночестве, но и в покое, в очень глубоком покое этих мест и этого дома, — ​Солженицын окончил первую редакцию «В круге первом». Начат был роман еще в ссылке.

И был этот год — ​при всех недавних обстоятельствах его жизни (война — ​лагерь — ​ссылка — ​болезнь), при свежей памяти, при неясности будущего каким-то прозрачным. Ничем не обремененным.

И таких прозрачных, спокойных лет в жизни Александра Исаевича было не так много.

1 сентября 1994 года он провел в Мезиновской школе весь день. С учителями, со школьниками, с завучем и директором его времен. Со своими учениками. После этой встречи молодая учительница литературы Екатерина Петровна Колесникова со старшеклассниками начала собирать в Мезиновке школьный музей.

Оказалось, «солженицынских» вещей в Торфопродукте осталось немало. Классный журнал, заполненный его почерком. Листки с заданиями, которые он давал на контрольных по математике. Портрет Льва Толстого, наклеенный на картон, с самодельной подпоркой: портрет был привезен еще из Кок-Терека, он есть на ссыльных фотографиях. Радиоприемник Александра Исаевича. Потом школе подарили его фотоаппарат «Зоркий». Тот самый, на который в Торфопродукте в 1956 году «заработал, наконец» учитель Солженицын: это есть в рассказе.

Фотографиями Александра Исаевича, сделанными в Мезиновке, теперь завешаны стены музея. Да ведь и единственное фото Матрены Васильевны сделано им.

В 2012 году в деревне Мильцево сгорел дом Матрены. При неясных обстоятельствах. Дом был уже сто раз перебран по бревнышку. Так что и подлинным его назвать было трудно. Но стоял на том самом месте, что в «Матренином дворе» описано: «у высыхающей подпруженной речушки с мостиком». Это место стало пусто.

К тому времени было уже решено присвоить этой школе имя Солженицына. И местные власти помогли построить на школьном дворе… пожалуй — ​это макет дома Матрены в натуральную величину. Без ворот, без тына. Но внутри по возможности точно воспроизведена комната, которую делили Исаич с Матреной. Печь. Перегородка. Зеркало, ходики, утюг. Постепенно все это собирали, ставили на надлежащее место. Теперь все новые поколения старшеклассников Мезиновской школы знают рассказ наизусть — ​и с той же серьезностью водят экскурсии по музею.

Мы сюда приезжаем: я, сыновья, внуки Александра Исаевича. И для нас это место теплое. Свое.

А во Владимирской областной научной библиотеке — ​хорошей, большой, ставшей важным центром жизни в городе — ​открылась выставка «Швейцарские годы Александра Солженицына». Эти два года, первые после высылки, помнились ему очень ярко. Положили начало пониманию, какова разница между Россией и Западом. Какой опыт следует брать, а какой, может быть, нет.

Потому что мысль о том, «как нам обустроить Россию», как сделать жизнь на этой земле достойной… была с Солженицыным всегда. Очень глубоко и естественно.

Была встреча с читателями во Владимирской библиотеке. Под конец ее выступил некий молодой человек. Я привыкла к таким людям на встречах. Пожалуй, узнаю их лица в залах. Отчужденные. Заранее знающие ответ на вопрос, который они мне сейчас зададут.

Молодой человек спросил о будущем памятнике Солженицыну в Москве: не считаю ли я, что его установка «может внести только раскол в общество»? И упомянул о выступлении режиссера Губенко на заседании Мосгордумы, где было принято решение об установке памятника.

Николай Губенко — ​депутат Мосгордумы. От немногочисленной там фракции КПРФ.

Я уверенному юноше была благодарна: он дал возможность сказать во Владимире о невежестве — ​да и прямом подлоге. Губенко заявил в Мосгордуме, что Солженицын «в своей Гарвардской речи перед сенаторами США 30 июня 1975 года призывал нанести ядерный удар по СССР и сбросить 200 атомных бомб на головы своих соотечественников». И это ложь!

Ни в Гарвардской речи 1978 года, ни в речи 15 июня 1975 года перед американскими сенаторами (все давно опубликовано), нигде, никогда Солженицын к этому не призывал. В третьем томе «Архипелага ГУЛАГ», в пятой части «Каторга», — ​есть абзац: «…Жаркой ночью в Омске, когда нас, распаренное, испотевшее мясо, месили и впихивали в воронок, мы кричали надзирателям из глубины: «Подождите, гады! Будет на вас Трумэн! Бросят вам атомную бомбу на голову!» И надзиратели трусливо молчали. …Если этого не открыть — не будет полноты об Архипелаге 50-х годов».

К абзацу о вспышке отчаяния зэков в Омске, на пересылке, и восходит злоупорный миф «о бомбе».

…Но вопрос о том, что может сегодня внести раскол в наше общество, — ​он важен. На него и отвечала премьера во Владимирском академическом театре драмы. И то, как город эту премьеру встретил.

В зале не было раскола. Зал встал  почти сразу после финала. И это, я думаю, была дань уважения спектаклю. Но и памяти тех тысяч и тысяч погибших, которые угадываются за спиной героя.

Владимир Кузнецов ввел в спектакль фрагменты «Архипелага ГУЛАГ» и «В круге первом». Это помогает увидеть за спиной ссыльного Олега Костоглотова (в спектакле он командир батареи, как Солженицын на фронте) — ​время и страну.

Тем достойней вышел «Раковый корпус» во Владимире, что на сцене 1940–1950-е не выглядят фарсом. Народный артист России Николай Горохов играет Сталина: эта роль трудна в любом спектакле. Особенно в России, сегодня, когда у каждого есть свое мнение об истории. Твердое до ожесточения. И не признающее никаких аргументов, кроме своих.

А в «Раковом корпусе» сыгран психологический портрет Сталина. Не карикатурный, что важно. Попытка проникнуть в психологию человека уже старого, уставшего, несущего в себе параноидальные черты. Но это крупный человек. И страшный.

Музыка Владимира Брусса к спектаклю — ​сдержанная, умная. Взмывает там, где надо, ведет и поддерживает действие.

Точно играет Владимир Лаптев прокурора Русанова: «персонального члена», как говорит в романе Костоглотов, доносчика 1930-х… такого же пациента «ракового корпуса», как все. «Тема Русанова» — ​тема личного выбора, сделанного под гнетом страха. Осознанной слепоты. И нового страха: скоро отвернуться от сделанного в 1930-х уже не позволят. И еще тема «новой элиты»: в спектакле — ​очень сегодняшний Русанов.

Люди, поставившие в 2017 году во Владимире «Раковый корпус» (а большинство из них очень молоды), заявили себя на сцене… как добросовестные оппоненты эпохи, описанной в романе. Их художественная честность, вдумчивость, спокойное достоинство… это и убеждает. Оттого и встал в финале зал.

Да, страна расколота. Но следует признать: все-таки она сегодня совсем другая! При всех недостатках нашего бытия, при всех — ​иногда вопиющих — ​чертах неравенства возврат на семьдесят лет назад уже невозможен. И, наверное, не следует потомкам хранить те волчьи шрамы разъединения, которые оставило то время.

Я надеюсь, помимо упертых людей все больше будет становиться добросовестных оппонентов. С позицией, замешанной не на ненависти к правнуку противников твоего прадеда. Не на отказе слышать другую точку зрения. Не на подложных цитатах. Но на спокойном и взвешенном осмыслении. На честно рассказанной хронике побед и поражений.

Такой — ​честно рассказанной — ​историю России XX века и будут уважать. А не ощериваться возмущением против истории, которую наспех, но настойчиво нарисовали волей победившей сегодня партии.

Только честно рассказанная история формирует нацию. И ведет к примирению правнуков. Но примирения невозможно достичь на основе забвения.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera