Сюжеты

Манагерленд

Как «манагеры» съели экспертов и что произошло с нормой прекрасного

Александр Панов реставрирует храм

Этот материал вышел в № 123 от 3 ноября 2017
ЧитатьЧитать номер
Общество

Леонид Никитинскийобозреватель, член СПЧ

1
 

«А за рекой жили мастера…» — начинает Александр Попов, ковыряясь железным пальцем плотника в щелях зелененького «Дома кружевниц» — будто бы только что отреставрированного памятника русского деревянного зодчества в Вологде. А я, сразу вспомнив, подхватываю, и доканчиваем мы хором: «Работали быстро, брали недорого, а получалось одно говно».

Когда в начале осени Попов позвонил из Вологды с очередным криком о помощи: теперь арбитражный суд взыскал с него за этот «Дом кружевниц» 3 млн рублей — я сказал, что не приеду. Ничем не могу помочь, суд — это стихийное бедствие, а его самого как тему я уже исчерпал. Но 9 октября другой суд в Москве огласил приговор «группе реставраторов во главе с замминистра культуры Григорием Пирумовым», и теперь уже я звонил Попову. О реставрации он знает все, и в этом многом знании многие его печали.

По правде, в реставрации и не происходит ничего такого, что выделяло бы эту сферу деятельности (весьма специальную с точки зрения содержания работ) из общей картины происходящего в стране. Но реставрация значит «восстановление», а в политическом словаре это слово приобретает уже сакральный оттенок, близкий к «вставанию с колен». Поэтому результаты «реставрации» часто выглядят как особо изощренный цинизм — а так-то «преступная группа Пирумова» ничуть не лучше и не хуже остальных.

В приговоре, вынесенном Даниловским райсудом Москвы 9 октября в упрощенном порядке (ввиду признания вины и возмещения подсудимыми ущерба), говорится, что Пирумов, а также директор управления имуществом Минкультуры Мазо, руководитель ФГУП «Центрреставрация» Иванов и другие вовлекли в схему хищения строительные компании, возглавляемые их знакомыми и в основном входящие в группу «Балтстрой».

Следствие добралось не до всех объектов, сосредоточившись на самых крупных, зато их перечень впечатляет географией и качеством: Новодевичий монастырь в Москве, крепость Фридриха Великого в Калининграде, Псковский драматический театр, усадьба Асеевых в Тамбовской области, Музей космонавтики в Калуге…

Пирумов, говорится в приговоре, находил объекты для реставрации и обеспечивал кому надо выигрыш на конкурсах. А 164 млн рублей, которые группа, вернув в бюджет, возместила как бы нам с вами, — это, несколько огрубляя, разница между расценками на реставрационные работы, требующие особого мастерства, и на обычные строительные, выполняемые обычно гастарбайтерами.

Эксперты, следящие за интригой, утверждают, что «группа реставраторов» — и вовсе разменные пешки в куда более захватывающей битве силовиков (об этом расследование Андрея Сухотина в «Новой», № 42 за 14 июня). Но остается вопрос, который почему-то ускользает от общего внимания: а что они там, собственно, нареставрировали? 
В коррупционной схеме Пирумов фигура скорее техническая, а в реставрации и вовсе случайная (в Министерство культуры он попал в 2012 году из ЗАО «Русский дом недвижимости»). Но с этим приговором «архитектурную» законченность обрело некое явление, для которого мы с моим давним другом-реставратором (сам он оказался внутри этой конструкции как бы в роли ископаемого) придумали определение: «Манагерленд».

К Александру Попову я первый раз приехал в деревню Верхняя Уфтюга Архангельской области 35 лет назад, когда он, физик по первому образованию (как и Пирумов, кстати), окончив МАРХИ, переехал сюда из Москвы — один, а в помощь ему из соседних колоний Коми были приданы условно-досрочно освобожденные «химики». С ними он за 7 лет разобрал и собрал из многотонных бревен 47-метровую церковь Димитрия Солунского, за что в 1991 году был отмечен Государственной премией РСФСР.

Но творческую судьбу Попова предопределила не эта премия, а переизобретение топора. На том, первом памятнике, как и на всех последующих, многие бревна требовали замены, но попытки вытесать такие же его не удовлетворяли, пока он не откопал где-то там рядом топор ХVIII века, больше похожий на колун. С тех пор его метод реставрации заключается в «полной переборке» и в работе аутентичными инструментами, которые отличаются друг от друга как по времени, так и по географии своего изготовления. В шкафах в Кириллове, где в середине 90-х он основал школу плотницкого искусства, хранится несколько сотен разных топоров, а всего вместе с ними 4 тысячи таких и сяких пил, рубанков, скобелей и бог знает какого еще плотницкого и столярного инструмента.

В реставрации «лучше» или «хуже» измеряется только той разницей, которая отдаляет современную копию от исторического оригинала. Но из десятков учеников, которых он растил до последних лет, в этой парадигме Попова еще работают лишь самые преданные единицы. Какой смысл противоборствовать прогрессу, если при помощи электропилы то же самое — почти! — можно сделать гораздо быстрее и в разы дешевле? 
Разумеется, метод Попова ограничен чисто экономически: это долго и дорого. Что-то проще и вовсе снести, а что-то можно заменить и копиями. Но копия не может выдаваться за подлинник, иначе это будет то, что на языке реставраторов обозначается страшным словом «новодел» — сиречь подделка, фуфло, симулякр, копия, лишенная оригинала. А вся разница целиком умещается в одном словечке «почти».

Александр Попов начинает реставрацию одного из старинных деревянных храмов

В Уфтюге, а затем на берегу Белого моря, где он взялся восстанавливать уникальный деревянный храмовый ансамбль, Попов как-то упустил момент, когда бывший советский человек понял: чтобы торговать (металлами, мочевиной, иконами — чем угодно), надо знать не качество товара, а спрос и предложение на него. Соответственно, управлять надо тоже не: фабриками, заводами, совхозами, чем угодно, — а финансовыми потоками. На эту новость народ, который тогда еще был, откликнулся емким русским словом «манагер». В отличие от скромного «менеджера», манагер в России — фигура самодовлеющая. Он все знает и во всем уверен, то есть ему и не надо знать ничего, кроме только бухгалтерии.
Именно между мастером и манагером возникает то противоречие, которое Попов еще в начале нулевых описывал мне следующей формулой: «Раньше заказчик мне говорил: «Ты вот это построй, а что останется, откатишь». А теперь не так: «Ты мне вот столько откати, а на что останется — построй». Дальше в этом уравнении будут расти только проценты, но уже произошла не просто перемена мест слагаемых, а обнуление главного из них, и «сумма» просто не могла не оказаться мнимой величиной. Мастера интересует вещь (а в случае с Поповым скорее даже самый процесс ее изготовления), а манагера лишь деньги. Но именно его государство уполномочивает ими распоряжаться.

В этой почти ускользающей точке «почти» рождается сначала малозаметная ложь, но тут же возникает и некоторый люфт финансовых возможностей. Появляется известный всякому, стоявшему у витрины, мучительный выбор между прекрасным и сравнительно недорогим. Но он уже не так мучителен, когда заказ делается «для народа», «для страны» — короче, в соответствии с 44-ФЗ «О контрактной системе в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд».

Главный принцип, исповедуемый госорганами в сфере закупок (как бы для конкуренции и экономии бюджета), — не качество, а дешевизна: будь ты хоть Андрей Рублев, а заказ все равно получит тот, кто скинет наибольшую сумму против начальной цены. До 2013 года при прежнем 94-ФЗ главными хищниками в сфере закупок были фирмы-однодневки, они демпинговали, чтобы затем взять тех, кто умеет что-то делать, «на субподряд». Некоторые ученики Попова и нанимались батрачить — ведь жить-то надо, но сам он бился с поедителями конкурсов беспощадно, чем нажил себе много врагов.

После принятия ФЗ-44 в 2013 году однодневки в массе отсеялись, но теперь (притом что принцип дешевизны сохранился) выиграть хороший объект, наоборот, получили шанс только гиганты вроде «Балтстроя». По традиции (мы же дорожим традициями) конкурсы проводятся летом, а деньги поступают хорошо если в ноябре. Чтобы обернуться, работы надо начать еще до конкурса, но это коммерческий (и уголовный) риск, не говоря уже о процентах по кредиту. Условный «Балтстрой», который может себе это позволить, даром что не имеющий ни инструментов, ни кадров для реставрации, опять-таки ищет, кого бы взять «на субподряд», отрезав свою долю. А срок можно и продлить, но для этого нужны связи в «органах культуры» — и в этом месте как раз и зарыт «откат».

Еще в начале нулевых норма отката крутилась около 10%, но потом, как рассказывает Попов, «пришли люди, которые стали писать цифры на бумажках», и эти цифры, с точки зрения эксперта, чаще всего выглядели вообще нереальными.

Нет, Попов не входил в «преступную группу во главе с Пирумовым»: да кто бы его пустил к этому пирогу? Они, разумеется, пересекались на заседаниях, посвященных проблемам реставрации, но Попова туда старались уже и не звать. С 2009 года он вообще не получал денег с федерального уровня — хорошо если что-то доставалось от Вологды.
Последним крупным объектом мастерской Попова стал храм ХVIII века пророка Ильи «под Цыпиной горой» близ Ферапонтова монастыря в Вологодской области. Он был разобран в 2003 году и заново собран в 2009-м за 3,7 млн рублей из федерального бюджета (цена не самой дорогой московской квартиры, а Пирумов в это время как раз служил в одном из строительных департаментов Москвы).

Храм пророка Ильи близ Ферапонтова монастыря, 2009 год

Прежний мэр Вологды, завороженный чудом «Ильи», заключил с Поповым договор на реставрацию «Дома кружевниц» — по сравнению с храмом в Цыпине это была сущая безделушка. Сруб был разобран и увезен в мастерскую в Кириллове, где какие-то бревна «подлечили», а какие-то заменили, а затем на новом фундаменте заново собран в Вологде под крышу. Оставались обшивка и отделка — самая красота: наличники, перильца, балкон. Но тут прежний мэр увлекся выборами в Думу (куда затем и уехал), а деньги за очередной этап работ город стал задерживать.
Свои идеалистические принципы Попов распространяет на все отношения, но жизнь редко укладывается в его схемы. На отказ продолжить работы «пока так» администрация ответила объявлением конкурса на их завершающий этап. Попов хлопнул дверью, вышел из общественного совета при Комитете по охране объектов культурного наследия, а на конкурс даже и заявляться не стал. Дальше все как по писаному: конкурс выиграла малоизвестная (во всяком случае по сравнению с портфолио Попова) фирма, нанятые ею «реставраторы», не владея старыми технологиями, выпилили из сруба дверные и оконные коробки и заменили их новоделом, резные наличники и колоны балкончика выпилили на станке и все это покрасили сверху салатовой краской.

Теперь нам надо как-то описать разницу между тем, что сделал бы Попов, и тем, что сделано, — но тут все как раз и строится на том, что это нельзя (или можно как угодно) описать словами. А нужно просто подойти ближе и посмотреть — и тогда из слов останется только: «… … …»

(Впрочем, по поиску в «яндекс-картинках» на «Дом кружевниц» сразу выскакивают оба: и зелененький новодел, и старый, некрашеный сруб, и разница между живым и мертвым заметна даже там.)

Я встречался с начальником Управления культуры и историко-культурного наследия города Вологды Николаем Дьяковым и с председателем Комитета по охране объектов культурного наследия Вологодской области Еленой Кукушкиной (до назначения на эту должность она работала по линии материально-технического обеспечения в управлении ФСБ). Оба говорили о несговорчивости Попова, о том, что «он же сам не подал заявку» и «сам вышел из общественного совета», — а в оценке его работы ссылались на решение суда и заключение «компетентных экспертов».

Разбирать судебное решение нет смысла: вслед за всем остальным суд тоже превратился в симулякр. Попов, конечно, упрям, как осел, в отношениях с госслужащими он самодур, он может, конечно, делать долго, может дорого. Но плохо он по определению сделать не сможет. А заключение экспертов? А вот тут и появляется, наверное, главный вопрос: а кто же тогда эксперт, если не Попов?

В Вологде я остановился в бывшей советской гостинице «Спасская», где в холле у лифта встретил портрет телеведущей Светланы Сорокиной. Я знаю его происхождение: лет 12 назад вместе с ней, с убитым прошлым летом в Киеве Павлом Шереметом (его портрет, видимо, от греха сняли) и другими «Интерньюс» проводил здесь конкурс региональных телепрограмм, и тогда достойные программы в самом деле были. Но потом создателя «Интерньюс» Манану Асламазян обвинили в контрабанде, она уехала в Париж, а обвинения сняли, но «Интерньюс» уже развалился, и сегодня мы имеем то телевидение, которое мы имеем сегодня.

Кто-нибудь всерьез верит в «иностранных агентов»? Нет, это только дымовая завеса, под прикрытием которой уничтожается экспертиза. Эксперт — не тот, кто дает «правильное» заключение суду, а тот, кто способен не только отличить подлинник от подделки, но еще и вопиет об этом: ведь в этом и состоит его миссия и честь эксперта. Он и есть главная преграда коррупции (в смысле первоначального латинского корня «порча»), его-то и надо уничтожить, лишив репутации. Только в этом смысл судебного решения, поставившего в вину Попову то, что вместо мха он проложил между бревен войлок (который в оригинале тоже был). Впрочем, могло быть и хуже: все-таки 3 миллиона — это не уголовный срок.

«Война памятников», в которую нас втягивают, — это для отвода глаз. Война, по правде, ведется против памятников. На их фоне подделку труднее сбагрить: налогоплательщики тоже иногда не слепые, а разница чересчур бросается в глаза.

Ролан Барт, исследователь вещей как мифов, отмечает, что наименование описываемых им явлений — по сути, не существующих — требует придумывания новых существительных, образуемых обычно от прилагательных. У него в известном описании обложки журнала с чернокожим солдатом, отдающим честь французскому флагу, это «французская имперскость», а у нас тогда получается что-то вроде «кондовой вологодскости» (изначально «кондовое» — означает сделанное из плотных пород дерева с малым количеством сучков).
Барт замечает, что миф «похищает у вещей историю, превращая ее в природу». У «Дома кружевниц» в том виде, в каком он «отреставрирован», история исчезла, и мы уже не можем вообразить себе кружевниц, которым он, по местной легенде, когда-то сдавался. Их живое дыхание, когда-то сохранявшееся в дереве, заменила «природа»: типа, всегда так было, ибо мы такие, чем и горды.

Спекулируя понятиями патриотизма и памяти, о памятниках, «отреставрированных группой Пирумова», его начальник, конечно, хотел бы забыть. Приговор же вынесен — «по сделке», деньги возвращены — типа, в бюджет. Но настоящие эксперты еще поедут и посмотрят, что они там нареставрировали, пусть даже это и развалится к тому моменту, когда в «органах культуры» сменится власть.

А нам и незачем ходить так далеко. Прямо рядом с «Новой газетой» на углу переулка был скверик, где когда-то цвела сирень. Потом в старинном особняке поселилось Русское военно-историческое общество, возглавляемое, как известно, Владимиром Мединским. По каким-то причинам прожило оно там недолго, но и этого хватило, чтобы вырубить сирень и заменить ее бронзовыми скульптурными копиями. Их там, на пятачке, не менее дюжины: различные полководцы, кавалерист-девица Дурова, Георгий Победоносец с чудом о змии и для чего-то повернутый жопой медведь.

Проходя мимо раза три в неделю, заставить себя подойти ближе я не могу. Да и так понятно, что такая плотность бронзы и сама есть то самое: «работали быстро, брали недорого»… ну, вы поняли. Но в этот «сквер полководцев» иногда приходят мамы с колясками и дети, и за отсутствием иных образцов дети могут подумать, что это и есть норма прекрасного: ведь это большие дяди для них поставили, правда? 
Детям трудно объяснить, что наши большие дяди вообще редко думают о прекрасном — на работе они думают о том, как урвать.

Между тем Иммануил Кант даже свою знаменитую этику (на которой стоит в том числе всякая нормальная юриспруденция) выводит из эстетики, не видя для этого по сию сторону трансцендентального никаких иных мерил. Ложь и «безобразное» — это одно и то же. Если можно понаставить такие памятники, можно и соврать, а если можно соврать, то можно и посадить невиновного, а можно, наоборот, забыть о куда более тяжком «преступлении», в которое «органы культуры» втянули страну: это убийство самой нормы.

Я помню живой теплый запах и золотистый цвет стружки в мастерской его школы плотницкого искусства, где теперь ничего этого нет: нет учеников, мастерство более не кормит, а кормят воровство и халтура.
В ресторане в Кириллове, где на обратном пути Попов покормил меня в пустом зале обедом, на стене висит туристическая карта Кирилло-Белозерского монастыря с картинками. Он потыкал в ту сторону вилкой: видишь, вон церковь — ее сделал я, и башня — ее сделал я, и вон там, и вон то тоже сделал я. Как мастер он, разумеется, тщеславен, но большого преувеличения тут нет. Сменив московскую прописку, в Кириллов Попов переехал более 10 лет назад, а всего его мастерская существует уже 30 лет. Любой город в любой другой стране гордился бы таким мастером, создал бы ему условия и тешил бы его самолюбие, но здесь мастер никому не нужен. Вообще уже никому ничего не нужно. Еще раз, по буквам: Никому. Ничего. Не нужно.

Жан Бодрийяр, которому мы обязаны ключевым для понимания постмодернизма понятием «симулякр», описывает его как объект, «которому ничто не соответствует в онтологическом ряду бытия». Это, короче, нежить, но не просто выдумка вроде сериала по телевизору или компьютерной стрелялки: симулякр прочно вживляется в самую реальность и начинает оказывать обратное воздействие на нее.
Однажды мы просыпаемся в стране победившего постмодернизма, уставленной копиями, уже не имеющими оригиналов. Симулякр суда, симулякр парламента, симулякр искусства, симулякр религии, политики, прессы…

Попов, в одиночку отказывающийся жить по законам симулякра, — отнюдь не сахар, в известном смысле он даже разрушителен с экономической точки зрения. Он в этом смысле вообще не человек, он — идея. Но эта идея должна быть представлена, а иначе некому защитить нас от нежити.

Вологда — Кириллов — Москва

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera