Интервью

«Утопия дарит упрямство»

Алексей Бородин о книге «На берегах утопий», премьере по Пушкину — Булгакову — Акунину и деле «Седьмой студии»

«Нюрнберг» (РАМТ, реж. — А. Бородин). Фото: Елена Никитченко / ТАСС

Этот материал вышел в № 141 от 18 декабря 2017
ЧитатьЧитать номер
Культура

Елена Дьяковаобозреватель

 

Книга воспоминаний замечательного режиссера, худрука РАМТа, постановщика «Берега утопии», «Нюрнберга», десятков других спектаклей, вышла в издательстве Corpus. Книга — нежная, глубокая и очень последовательная в системе ценностей. На всем пути автора: от семьи «белых русских», вернувшейся в 1950-х из Шанхая в СССР, через ГИТИС и блеск театральной Москвы 1950—1960-х, через Смоленск и Вятку к высоким лестницам РАМТа, бывшего дома генерала Полторацкого на Театральной площади. Книга плотно населена. Сам опыт Бородина, как мост через ХХ век. Среди его учителей — Мария Кнебель. Среди учеников — Чулпан Хаматова. Но говорить нам пришлось не только «о берегах утопий». Среди задержанных «по делу Седьмой студии» осенью 2017 года — директор РАМТа Софья Апфельбаум. А.В. Бородин твердо и последовательно защищает коллегу. Репетирует спектакль. И думает о природе идеализма. Об утопиях, которые всегда рушатся. Об их охранительной энергии.

— Алексей Владимирович, вы говорили когда-то: первым «берегом утопии» для вашей семьи в эмиграции была Родина. Что сталось с этой утопией, когда вы вернулись в СССР 1954 года?

Фото: Михаил Джапаридзе / ТАСС

— После китайской революции 1949 года из Шанхая разъезжалась вся русская колония. В Австралию, Америку, Канаду, Европу: помню, как мы провожали знакомых. Но в нашей семье — звука не было, что можно ехать куда-то еще. Только в Россию. То есть в Союз.

Даже мама, которая родилась в Манчжурии, говорила: «Нет, только на Родину».

Быть может, энергия этой утопии и держала их. Родители и бабушка, я считаю, грандиозно прошли путь возвращения. Через Чимкент, где мы жили поначалу, — в подмосковное Пушкино.

Стенаний мы не слышали. Не знаю, что было в разговорах между старшими. Хотя мне кажется: они и друг друга берегли… Но мы, дети (у меня три сестры — все по Чехову) взяли от них как данность: что есть — через то и проходим. Первый урок: не падать под обстоятельствами.

Главное было: мы дома. Все говорят по-русски! Чимкент? Это временно. Пыль по колено летом, грязь по колено зимой? Временно. Куда важней радио: вот мы с бабушкой слушаем спектакль «Перед заходом солнца»… Можно поехать из Пушкина пригородным поездом — и увидеть Красную площадь. И Университет.

Дом старались сделать почти таким же, как в Шанхае. Только там была… прислуга большая. А в Пушкино мама, бабушка, отец все делали сами: Пасхи, праздники, воскресенья.

Я помню, как приходили к нам одноклассники, как раскладывались вещи из Китая…

И почти такой же интерес и удивление у ребят вызывали бабушкины куличи.

Позже — я уже учился в ГИТИСе — приехали однокурсники. И сразу сказали: «Дом с мезонином».

Но слава Богу: вернулись мы в 1954-м. Когда уже не было в живых… главного начальника.

— За эпохой «дома с мезонином», за счастьем студенчества в вашей книге идет спираль времен. Очень разных. Что испытывало утопию на разрыв? Что помогало ее беречь?

— Утопия — когда она у тебя есть, — рождает упрямство. Или упорство. Тяжелым был 1968 год в Смоленске. Там замечательный театр! Актеры с радостью прыгнули в стихию игры, формы, в пьесу Владимира Войновича «Два товарища», решенную мной как цирковое действо. И вдруг: обком, разнос, разгон театра «за формалистический и антисоветский» спектакль Бородина.

И передо мной закрылись все двери. На три года.

Страха не было. Родители в нас вложили бесстрашие. Но родителей не стало как раз в те годы.

Я тыркался по Москве: где-то ассистентом, где-то как-то… Мне старался помочь Юрий Александрович Завадский, другие люди. Мои сестры. Моя жена Леля вновь появилась в моей жизни именно тогда: знакомы мы были в детстве, в Шанхае. Но было легко в те три года себя потерять. Когда ход твоей жизни зависит не от тебя…, начинаешь сгибаться. Или отчаиваться.

И я четко понял: надо уезжать из Москвы. Очень благодарен Лене Долгиной, которая мне помогла принять решение: в Киров, в Кировский ТЮЗ.

Как — уезжать? У жены диссертация готова к защите, дочь Наташа родилась. Но Леля сказала: «Едем». Как Елена Инсарова у Тургенева, когда он зовет ее в Болгарию революцию делать. Помните? Какие-то горы, туман… А эта девочка из дворянского гнезда говорит: «Едем».

У Лели была бабушка замечательная. Они в Оренбурге жили после возвращения из Шанхая. Никогда не забуду ее интонацию по телефону. «Алеша, скажи прямо: «Киров — это Вятка?» «Да».

И ее следующая фраза: «Я так и знала…» Ну ясно: ссылка.

Но — не ссылка! Нам дико повезло с Вяткой. Начальство там было вменяемое. И театр — свой по духу. И директор хороший. Но его повысили — цирком руководить. А к нам пришел новый: Володя Урин, 26 лет. Теперь он генеральный директор Большого театра.

Семь лет спустя меня перевели в Москву. Руководить Центральным детским театром.

Был 1980 год, застой застоич. И ЦДТ давно был не театром Марии Осиповны Кнебель, молодого Эфроса, Розова, Хмелика, а официальным театром с пионерскими линейками.

Первые годы в Москве я для себя называл «после сказки». Сказкой был Киров.

Но — опять стало работать «упрямство утопии». В ЦДТ-1980 была потрясающая труппа «старших». Стала собираться молодежь: Дворжецкий, Веселкин… Лена Долгина стала завлитом. Cценограф Станислав Бенедиктов — друг, везение мое — был с нами. Составилась компания. На это ушло около трех лет.

Но художественный руководитель всегда бежит длинную дистанцию. Такая профессия.

В книге рассказано о первых годах «вашего» ЦДТ. От нежных «Отверженных» до дерзкой, как крик петуха, точной и тревожной пьесы Юрия Щекочихина «Ловушка № 46, рост II». О борьбе с «инстанциями» за этот спектакль. Потом — перестройка с ее надеждами. Август 1991-го: все, кто свободен от репетиций, идут к Белому дому под триколором кисти Станислава Бенедиктова.

И приходит 1992-й год. По сцене течет вода из лопнувших труб. Директор театра Михаил Иосифович Яновицкий садится в кресло на вахте и умирает… потому что не умеет жить в этом мире. А на другой стороне Театральной площади труппа Малого провожает последнего из династии актеров Садовских. Пока в Малом театре идет гражданская панихида — на катафалке, ждущем у входа, быстро возникает уличный рынок.

Как вы прошли это время?

— Очень трудно. Знаете, у утопий есть коварное свойство: вдруг начинаешь в них совсем верить. Но они обязательно развеются! Вот что надо знать про утопии: они уйдут. Любые. Неизбежно.

Я даже хотел один раз собрать труппу и сказать: «Ребята, все. Я больше ни-че-го не могу сделать. Лучше не будет». Но… дальше было, как всегда. Всегда же что-то спасает!

Меня спасли три месяца работы в Исландии. «Отцы и дети» в Рейкъявике. Там я заново понял, что это ремесло дорогого стоит. Что я что-то могу давать людям. (А они возвращали сторицей!) И вернулся в Москву с новой внутренней энергией. С новой уверенностью.

И после этого, кажется, начался новый подъем. Я счастлив, что мы начали работать с Борисом Акуниным. Благодарен переводчику Аркадию Островскому за встречу с пьесой Тома Стоппарда «Берег утопии». И когда мы решились ее ставить, в жизни РАМТа появился Стоппард.

Я помню, как ждали: кто в России поставит этот девятичасовой эпос о Герцене, Бакунине, Белинском, Тургеневе? Пьесу читали в БДТ, во МХАТе. Решились ставить вы. В 2007-м это казалось чистым донкихотством. Но спектакль идет десять лет. И подростки XXI века проводят весь день в РАМТе, внимая Белинскому, страстям усадьбы Прямухино и романсу Дельвига.

— Эта пьеса… ее загадка в том, что она не для театрального чтения написана, понимаете? Она написана для интеллектуального чтения. А для театрального — ее надо читать вслух.

Там есть очень хороший монолог у Герцена, но он такой длинный и насыщенный. Я сказал Стоппарду: «Том, ну это трудно…» Он ответил: «В Англии мне то же самое говорили. Я им сказал: двенадцать раз прочтите вслух — станет легко». И это правда на сто процентов!

«Берег утопии» — о том, что любая утопия рушится. А ваши «Участь Электры», «Нюрнберг», «Демократия» (особенно «Демократия»!) словно говорят о страшной зыбкости всего сущего.

И редко — только в «Нюрнберге» — чья-то истина может быть признана окончательной.

— Мы играли «Демократию» в Мадриде. Я был поражен реакцией зрителей: они явно на себя все это проецируют. И мы сами себя в «Демократии» считываем… Говорим про двойственность, зыбкость, про невозможность осуществления представлений своих идеалистических.

— И осудить кого-то там трудно. «Шпион Штази» Гийом (Петр Красилов) по-своему предан канцлеру ФРГ Вилли Брандту (Илья Исаев), за которым надзирает во имя грядущей победы социализма…

— В этом и парадокс. И интерес. И театральный, игровой момент, рождающий иронию. Хотя всегда хочется, чтоб черное было и называлось черным. А белое — было и называлось белым.

Это невозможно. И примириться с этим невозможно.

Я каждый сезон себе говорю: «Хватит! Надо поставить комедию! Замечательную, безмятежную комедию о том, как хороша жизнь». Ищу ее — и нахожу. Но ставлю другое.

— Вы сейчас репетируете спектакль, соединяющий тексты Пушкина, Булгакова и Акунина?

— Да. «Последние дни» и «Медный всадник», который соединяет тему Пушкина и Петра. Причем в полном диапазоне, от «Люблю тебя, Петра творенье!» до «последних дней» Евгения: «И тут же хладный труп его похоронили ради Бога». И тут же — пьеса Акунина о конце XVII века.

Пьеса о двух Голицыных. Один за Софью, другой за Петра. За Софью, конечно, Василий Васильевич с его идеями преобразования России, с утопиями — довольно безумными, с надеждой удержать страну в руках. Но уже действует двоюродный брат Голицына, Борис. И главное: подрастает мальчик-царь, за которого стоит Борис. Ясно, что будущее — за юным Петром. Но что он принесет? Пьеса вроде бы историческая… но в ней видны истоки будущего. Истоки Третьего отделения. «Последних дней» Пушкина. Слышен стук копыт Медного всадника. Они продолжают стучать.

Мы должны их слышать. Вот просто голосом выделю: должны слышать.

Сценограф — Станислав Бенедиктов. Премьера намечена на февраль. С фрагментами «Медного всадника» (пять раз он входит в сюжет) работают Евгений Редько, Максим Керин и Денис Шведов. Василия Голицына играет Илья Исаев, Бориса — Александр Доронин. Витя Панченко — двадцатилетнего Петра. Царевну Софью — Ирина Низина и Янина Соколовская.

И в первом акте заняты они же. Исаев играет Жуковского. Андрей Бажин чудесно играет Дубельта. Особенно сцену в Третьем отделении, когда все стукачи к нему по очереди приходят…

Конечно, это исторический — и не исторический спектакль. Как и «Берег утопии». Лучше четко осознавать: все времена отражаются друг в друге. Это делает нас сильнее, хотя отнимает надежды на благостный хэппи-энд. Не будет полной благости никогда.

Мы долго жили в относительной благости полусвободы. Похоже, она заканчивается? Ваш театр знает об этом не понаслышке. По делу «Седьмой студии» находится под домашним арестом директор РАМТа Софья Апфельбаум. Я помню, как вы вернулись из США — практически сразу, из аэропорта, чтоб быть на первом судебном заседании. Как яростно вы защищали Софью Михайловну на секретариате СТД, на радио, в печати.

— У меня вся жизнь сейчас разделилась пополам: ДО этого и ПОСЛЕ. Даже книга воспоминаний… я писал ее ДО. Марина Тимашева мне замечательно помогала.

Но если б я писал сейчас — тональность была бы другой.

Софья Апфельбаум пришла в РАМТ директором в 2015-м. Счастье случилось! Два с половиной года работы с Софьей были периодом полной моей внутренней гармонии. Абсолютной утопией внутри меня. Она очень много дел и обязанностей взяла на себя — кого в театре ни спросите, всякий скажет. И спокойно, методично, благодаря таланту, уму, опыту, с абсолютной скрупулезностью, тщательно следя за бюджетом, за тем, чтоб все было по правилам, — стала заниматься сотней вещей. Оказалось: можно реализовать то и это!

А мне как худруку ее помощь дала новое дыхание. Самое важное в беге на длинные дистанции.

И для меня происходящее с ней свидетельствует: специалист такого класса — не нужен. Сначала оказался не нужен в Министерстве культуры… Потом ее изъяли из нашего театра. Только за то, что человек, будучи министерским чиновником, выполнял поручение правительства: курировал финансирование — отдельной строкой в бюджете — проекта «Платформа».

…Я вот думаю: неужели всем плевать на то, что в центре Москвы стоит театр, что он играет для детей и юношества, что в нем работают триста человек. Возможно вмиг вынуть из этого «механизма» одну из главных деталей?

И думаю: вот один человек — или один театр — это для жизни нашей какая-то единица? Или просто клавиша? Нажал, когда надо, и все?

Конечно, я собрал театр и сказал: «Мы ждем Софью Михайловну». Триста человек на меня глядели. А триста человек — это шестьсот глаз. И все шестьсот глядят на тебя с надеждой… Сразу пошел с этим в Союз театральных деятелей. И тут же получил отклик. Я уверен, что молчать по принципу «как бы хуже не было» — нельзя! Это тупик. Это страх.

Надо продолжать работать. Но работать просто так, имея в сознании эту ситуацию, — невозможно. Она же отражается на всем нашем кровотоке! И потом, я уверен: театр не может существовать кому-то в угоду. Если театр существует в угоду верхним слоям общества… или, наоборот, нижним слоям — его просто нет. Он неинтересен.

Вот что очень важно. Конечно, мы ставим для себя и про себя. Но если контакт возникает с публикой… ради этого театр и существует. Не лаборатория, не воркшоп — а репертуарный театр.

И есть ответственность перед публикой. Причем не только у театра. Сейчас, когда публике внушается, что в театрах везде что-то нечисто, внушается последовательно и целенаправленно… По-моему — это безнравственно. Это надо остановить.

— Ребята прихватизировали все. И напоследок — карамзинское «Воруют!»

— Именно: нашли места, где происходят главные хищения в стране. Какие хищения?!

Это было б смешно до безобразия… если б не касалось конкретных людей.

Мы начали разговор с моих родителей. И я опять их вспомню. Их урок: что есть, что дано судьбой, — через то надо идти. И не падать под обстоятельствами. У меня есть ответственность перед артистами. Мой внутренний страх, моя не­уверенность передадутся им. Я не имею права быть злым или испуганным.

Человек всегда проходит через испытания. И это надо принять. Но сейчас вскипает протест, с ним трудно справляться. Против унижения, против насилия. Против Сони в клетке в зале суда… И Кирилла в клетке. И Леши Малобродского, которого показывают на мониторе, — он в СИЗО.

Это нельзя видеть! Никому не дано право так унижать людей! Ведь происходящее называется правосудием. От слов «правда», «право», «праведность», так? Судья должен разобраться в обстоятельствах дела и решить по чести: оставить или отпустить?

…Нас попросили выйти из зала на пятнадцать минут. Суд удалился на совещание. Потом вынесли двадцать напечатанных страниц. Как это возможно, если кто-то пытался разобраться? Или все спланировано заранее?

Как это время выдержать? Мне кажется: людям близким надо сейчас держаться вместе.

Мы слишком разошлись: по партиям, по театральным вкусам, по интеллектуальным оттенкам. А вот это, происходящее, должно нас объединить. Всем, кто хочет жить, а не функционировать и отбывать, надо держаться друг за друга и смотреть друг на друга.

Иногда такие взгляды дают возможность дышать. Возможно, — и это утопия. Но она нас держит.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera