Сюжеты

Противостояние

Не поддаваться мороку — учат книги крупнейшего историка русской культуры Инны Соловьевой

Фото - Станислав Красильников / ТАСС

Этот материал вышел в № 3 от 15 января 2018
ЧитатьЧитать номер
Культура

1
 
Gctm.ru

«Тема интересна и до крайности актуальна, даже злободневна: как осуществляется манипулирование сознанием разобщенного, распыленного общества; как выращивается и насаждается вторичная, искусственная национальная нетерпимость, уже не связанная ни с какими патриархальными навыками и предрассудками, но, напротив, компенсирующая у представителя атомизированной массы полное отсутствие чего бы то ни было «органического». Так Сергей Аверинцев в середине 1980-х начинал отзыв на книгу, написанную в середине 1960-х и вышедшую в полном виде только сейчас. «А. С. Суворин: портрет на фоне газеты» (М, Навона, 2017). 

Ее герой — издатель «Нового Времени», одной из самых влиятельных газет конца ХIХ — начала ХХ века, «организатор, идеолог и гений обыденного сознания». Ни актуальности, ни интереса книга, написанная крупнейшим историком русской культуры И. Н. Соловьевой в соавторстве с В. В. Шитовой, за полвека не потеряла, а количество «последователей» Суворина за эти годы только прибавилось. Инна Соловьева, отметившая в этом году 90-летие, остается мощным оппонентом суворинского манипулирования. Обычно ее называют историком театра и культуры. Но дарование Соловьевой связано с поэзией и философией жизни в той же степени, что и с историей. О том и речь.

Я думал начать с того, как теплым майским вечером 1987 года оказался на западе Москвы в квартире Инны Натановны. Мне было 17 лет, я готовился поступать в медицинский, к которому душа не лежала, — лежала она к театру. При этом предполагалось, что именно от поступления в театральный институт Инна Натановна, ученый с безупречной репутацией, и должна была меня отговорить из-за доброго отношения к моему отцу, мечтавшему, чтобы я занимался «делом».

Как она меня «отговаривала», я не помню. Зато помню, как мы сидели на полу в ее квартире, доставали книги с полок и говорили о Пушкине. Я играл Дон Гуана в школьном спектакле, и Соловьева рассказывала мне о «Маленьких трагедиях», наизусть читая Пушкина большими кусками. Скидки на возраст не делала, говорила с той мерой серьезности, которая определялась прежде всего ее уважением и любовью к Пушкину. Больше всего врезалась в память то, как она описывала сцену, в которой Лаура говорит Дон Карлосу:

Приди — открой балкон. Как небо тихо;
Недвижим теплый воздух — ночь лимоном
И лавром пахнет, яркая луна
Блестит на синеве густой и темной — 
И сторожа кричат протяжно: Ясно!..

Пушкин, который никогда не был ни в Париже, ни в Мадриде, теплых испанских ночей не знал, заканчивал «Каменного гостя» осенью 1830 года в Болдино. Соловьева поражалась силе поэтического воображения, переносившего его туда, где «ночь лимоном и лавром пахнет». После трех-четырех часов разговора сомнений больше не было. Я спокойно объявил родителям, что собираюсь поступать на театроведческий факультет — к Соловьевой. Учеба на ее курсе следующие четыре года определили судьбу. Дружба и общение с ней продолжают определять жизнь, чем бы я ни занимался. 

Занимаясь журналистикой, наблюдая действенность суворинских методов обработки сознания во время крымских событий и войны в Украине, каждый раз сверяю себя с тем, что заложила Соловьева.

Она учила самому понятию истории как реальности жизни и уважению к этой реальности. Одновременно учила фиксировать и точно описывать спектакль — реальность мимолетную. В качестве упражнений давала задание — смотреть архитектуру Москвы, описывать по памяти и потом проверять себя. Тут же не наврешь: колонн столько, сколько есть, их ордер определяется однозначно, дату постройки не спутать (хотя я путал). Мы гуляли с ней по Москве — расселяли персонажей русских пьес в домах, где они могли бы жить.

Все то, чем Соловьева с нами занималась, базировалось на твердой вере: реальность жизни безусловна и неприкосновенна. Она считает, что неточность в рецензии или в репортаже нельзя прикрывать фразой «а я вижу иначе». То, что происходит на сцене, как и то, что происходит в жизни, может нравиться или нет, вызывать протест или согласие, возбуждать те ассоциации или иные, но описывать ты должен точно.

Точность ее собственных наблюдений и описаний поражает. При этом точность не ограничивается фактами. Мало кто обладает той независимостью и силой мысли, что Соловьева. И мало у кого мысль настолько опирается на реальное знание (или знание реальности). Два этих качества связаны между собой — и связаны с датой рождения.

Соловьева родилась в 1927 году — накануне «Великого перелома» русской жизни. 

При этом органика ее собственной жизни слому не поддалась, оставаясь крепко защищенной, прежде всего непосредственностью восприятий и все тем же уважением к реальности, какой бы страшной она не была. Страха она лишена напрочь и от реальности никогда не отгораживалась. Введя когда-то понятие «родина, время», Соловьева своей родине, времени, месту всегда была верна. 

В русском языке нет различия между «house» и «home». Она живет в доме советской постройки, но ее дом живет по законам, ею самой раз и навсегда установленным. Соловьева самый «не советский» человек из всех, кого я знаю, — не «антисоветский», но именно не советский. Мороку ни вчерашнему, ни сегодняшнему, она не поддается.

Идеология в нее не проникала и не проникает не только потому, что это место занято другой верой и другой культурой, но и потому, что Соловьева доверяла своему зрению и слуху.

Если видела мать подруги с отбитыми в тюрьме легкими или крестьянских детей, просивших хлеба в городе, то мотивировок не искала и подчинялась собственным ощущениям, а не идее мировой революции.

Сбить ее невозможно. 

Это же восприятие реальности дает силу ее историческим работам. Читая книги Соловьевой, поражаешься способности визуализировать и воспроизводить историческую эпоху через слово, образ, ритм фразы. Мысль рождается из точного описания, из фактов. Ее книги и статьи, безусловно, художественные и поэтические, но и исторически выверенные. Вопрос в том, как взаимодействуют история и фантазия, память и воображение.

Памяти нельзя доверять. Мемуары являются историческим свидетельством того времени, в котором написаны, в большей мере, чем того, о котором написаны. Любое запоминание подразумевает искажение, мифологизацию. Но механизм работает и в обратном направлении. Для того чтобы восстановить картину прошлого, необходимо не только знание дат, имен, событий (соловьевская память в этом смысле безотказна: «Ну почему я это помню?» — она часто говорит это с искренним удивлением ), но и фантазия, и воображение — буквально вхождение в образ другой жизни, другой эпохи.

В одном из набросков предисловия к «Войне и миру» Толстой сформулировал мысль, казалось бы, парадоксальную: «Я боялся, что необходимость описывать значительных лиц 12-го года заставит меня руководиться историческими документами, а не истиной». Описание «истины», то есть того, что подлинно и точно, требовало художественного воображения. Таким воображением обладали и те, кто создал Художественный театр, — главный предмет исследования Соловьевой. И сам театр, и его исследователь с Толстым связаны корнями.

Соловьева, кажется, первая начала изучать режиссерские экземпляры Станиславского как самостоятельные тексты, воспроизводящие мотивы и психологию эпохи и персонажей, в пьесе описанных. То, что эта реальность существует, не вызывало сомнений. Соловьевские работы по истории Художественного театра воссоздают не только спектакли, но и жизнь, и ход творческой мысли их авторов, сам акт творения. 
Эффект присутствия возникает и при чтении книги о Суворине, написанной изначально по заказу «Нового Мира» Твардовского, и одновременно с занятиями режиссерскими экземплярами Станиславского.

Книга воссоздает приемы и мотивы не только издателя, но и подписчика — потребителя газеты, ее идей (или скорее безыдейности) и предметов, в ней рекламируемых. Соловьева описывает квартиру в двухэтажном петербургском доме на Разъезжей, и — главное — сознание ее жильца, полагавшего, что «вечные» вопросы, мучающие, к примеру, хозяина Ясной Поляны, — с барского жиру. Суворинская газета навязывала выбор между «революционным кружком» и «домом на Разъезжей» так, как будто нету рядом «Трех Сестер» и Тузенбаха с его «Какие красивые деревья, и, в сущности, какая должна быть рядом с ними красивая жизнь».

Воспевая «здравый рассудок» и наживание добра, газета настойчиво предлагала национализм — тоже в качестве продукта потребления. Регулярно писала о «турецких зверствах», призывая страну к спасению славян на Балканах. «Богатая, благословенная Богом страна, доведенная рабством до бессилия, до глухого отчаяния, молит Россию об избавлении от тяжелого ига». Грех не помочь, и ведь себе не в убыток: страна-то богатая, Богом благословенная…» Национализм и антисемитизм прививаются потихоньку, без ярости, через повторения,

через соседство заметок о детских трупиках или живодерстве, о том, как русскому старику-священнику не подали чаю в варшавском буфете, или как иностранцы женятся на русских женщинах, чтобы продать их в гарем.

«Газета, изначально воспитывавшая здравомыслие, совершала тихую ежедневную подмену: здравому смыслу не давали ни в чем разобраться, приучали не к доказательности, а к авторитету напечатанного». Что произошло в момент соприкосновения «безыдейности» и жизни вне истории с идеей и историей, Суворин, умерший в 1912 году, не увидел. Последствия испытали на себе авторы книги о Суворине.

Готовясь писать ее, авторы прочли все подшивки суворинской газеты от первого номера 29 февраля 1876 года до последнего, отпечатанного до смерти Суворина в 1912 году. «Читать оказалось захватывающе интересно. К тому, что происходило за стенами библиотеки, Суворин имел отношение живое, даже слишком живое», — вспоминает Соловьева. Авторы историю столетней давности к современности не притягивали. Притягивала жизнь. Соловьева на это сближение отзывалась, улавливала и передавала исторические токи. Продолжает их улавливать и передавать и сегодня, обладая какой-то суперчуткостью и непосредственностью восприятия. Ее книги лишены политики и наполнены ощущением времени. Читать книгу сегодня захватывающе интересно», и к «происходящему за стенами библиотеки» Суворин тоже имеет отношение. Самое важное в даре Соловьевой, быть может, это способность не поддаваться мороку — ни вчерашнему, ни сегодняшнему. Она когда-то сформулировала мысль о том, что искусство отражает жизнь по принципу отражения удара, а не копирования. Соловьева и сама противостоит Суворину и реальности, им навеянной. Ее книги и ее жизнь — противоядие, сохраняющее жизнь.

Аркадий Островский, специально для «Новой»

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera