Сюжеты

«У меня была ночь, чтобы проститься со всей жизнью»

История социолога Евгения Шторна, сбежавшего из России из-за вербовки ФСБ

Евгений Шторн. Фото из архива

Этот материал вышел в № 7 от 24 января 2018
ЧитатьЧитать номер
Общество

21
 

5 января социолог, сотрудник санкт-петербургского Центра независимых социологических исследований (ЦНСИ) Евгений Шторн уехал из России в Ирландию. В декабре ему отказали в предоставлении российского гражданства, и следом за этим, по словам Шторна, вызвали в ФСБ, чтобы расспросить о финансировании Центра (в 2015 году объявленного «иностранным агентом») и сотрудничающих с ним зарубежных организаций. По словам директора ЦНСИ Виктора Воронкова, Шторн стал как минимум четвертым сотрудником Центра, которого попытались завербовать ФСБ.

Евгений Шторн родился в Казахской ССР, был гражданином Казахстана, но в 2000 году уехал учиться в Петербург, и в 2004-м в консульстве российской федерации в Казахстане получил российское гражданство. Восемь лет он жил по российскому паспорту, но в 2011-м ему объявили, что его паспорт выдан необоснованно, и российским гражданином он не является.

Казахстанское гражданство Евгения было давно аннулировано, и после 11 лет жизни в России Шторн обнаружил себя апатридом — человеком без гражданства. Единственный документ, который он смог оформить, — вид на жительство лица без гражданства, который дает право на работу и жизнь в России. Через пять лет на основании него можно претендовать на получение гражданства РФ — что Евгений и сделал в июле, перед этим сдав экзамен по русскому языку, собрав пачку документов и отстояв гигантские очереди.

За это время 35-летний Евгений поступил в магистратуру Высшей школы экономики и начал работать менеджером отдела развития ЦНСИ — одной из самых старых и уважаемых в России независимых социологических организаций.

— Я пришел в УФМС получать паспорт в конце ноября, — рассказывает Шторн. — Мне заявили: в получении гражданства вам отказано, потому что вы предоставили ложные сведения о себе. В УФМС решили, что я не живу по месту регистрации (они приходили с проверкой днем, когда меня не было дома) и что я не указал все адреса, по которым жил в России. Хотя в анкете, которую я заполнял, стояла сноска, что перечислять все необязательно.

Отказ означал, что в следующий раз Евгений может подать документы на гражданство только через год. Через две недели после отказа Евгению позвонил человек, который представился сотрудником УФМС, сказал, что работает с его заявлением и просит прийти.

7 декабря Евгений приехал в отделение УФМС, которое занимается регистрацией лиц без гражданства.

— Меня встретил человек моих лет, мы поднялись на второй этаж, зашли в кабинет с дверью без таблички, — рассказывает Шторн. — Я увидел на стене портрет Андропова: кондовый, советский, безвкусный. И сразу все понял.

Человек показал Евгению удостоверение сотрудника ФСБ. Должность он не запомнил, а имя и фамилию, по его словам, помнит, но опасается называть публично.

— Он быстро перешел к делу, — вспоминает Шторн. — Сказал, что когда в ФСБ рассматривали мое заявление, были очень удивлены, что я работаю в организации — «иностранном агенте» и «Вышке» — где я на самом деле учусь. Спросил, что я делаю в ЦНСИ. Вежливо, но сам его словарь был странный: «Кто ваш заказчик?» Я стал объяснять, что у нас нет заказчика, ученые по-другому работают: есть исследовательский интерес, который формируется в человеке, тот хочет его реализовывать… Чтобы не молчать, рассказал, кто такой Макс Вебер, чем отличается количественная и качественная социология…

Евгений Шторн. Фото из личного архива

Затем, по словам Шторна, сотрудник ФСБ стал расспрашивать, откуда «иностранный агент получает деньги», интересовался западными фондами, с которыми сотрудничает ЦНСИ.

— Я говорю: а что, у «иностранных агентов» есть деньги? Американские фонды, которые вы объявили нежелательными, ушли, у нас большие проблемы с финансированием. Он спросил: «Ну, значит, люди перевозят наличные через границу?» Я объяснил, что у меня нет паспорта и что за границей не был много лет, в эти сферы недопущен, но не думаю, что кто-то в трусах возит деньги наличкой. Потом он спросил, встречал ли я по своей работе сотрудников иностранных спецслужб.

По словам Шторна, сотрудник ФСБ был хорошо осведомлен в том, чем занимался Евгений, ЦНСИ и связанные с ним организации: знал про научные конференции, перечислял фамилии директоров иностранных фондов, спрашивая, знаком ли с ними Шторн. Спросил, чему посвящена работа Евгения в «Вышке», явно уже зная, что тот исследует преступления на почве ненависти против ЛГБТ. Спросил, какие иностранные языки Евгений знает: «Английский же ваш рабочий язык?»

По словам Шторна, сотрудник ФСБ был не агрессивен, но дважды за время полуторачасового разговора процитировал статьи Уголовного кодекса о шпионаже и госизмене, прокомментировав, что под них попадают все, заигрывающие с иностранными спецслужбами и организациями.

В середине разговора сотрудник ФСБ спросил Евгения, читал ли тот книгу Бжезинского «Великая шахматная доска»: «Сказал, что Бжезинский еще в 90-х писал, что в 2012 году Украина перейдет под США, и что так все и происходит. Посоветовал почитать».

— В конце разговора он сказал: «Как вы неудачно подали документы на гражданство». И объяснил, что ничем не сможет мне помочь: «Многие считают нас всевидящим оком, но это не совсем так. Нам тоже очень непросто добывать информацию». Настойчиво повторил, что я никому не должен рассказывать об этом разговоре. Когда я уже уходил, сказал: «Если я вам еще раз позвоню, вы же не будете пугаться? А то некоторые начинают пугаться, телефоны менять». Я сказал: да нет, вы интеллигентный человек, чего мне пугаться. «И вы такой интересный человек, образованный, с вами так интересно беседовать, спасибо, что уделили мне время». Мы вышли из кабинета — и я увидел, что за вешалкой стоит бюст Дзержинского — такой, человеческих размеров… эфэсбэшник сказал: «Вот и Феликс тут у нас стоит…» И я ушел».

Эфэсбэшник позвонил Шторну на следующий же день. По словам Евгения, предложил встретиться и выпить кофе. «Я понял: все, будут вербовать», — говорит Евгений. Как он считает, в случае отказа от сотрудничества с ФСБ его как человека без гражданства отправили бы в Центр временного содержания мигрантов.

— У меня началась паранойя, — говорит Евгений, — Мне казалось, что все мои каналы коммуникации доступны ФСБ, все мои почты они могут видеть. Они понимают, что я никуда не денусь, без документов я в клетке… Я понял, что нужно бежать и обратился к «Команде 29», к ЛГБТ-сети, к «Гражданскому контролю». Мне очень помогла правозащитница Дженнифер Гаспар. В 2014 году ее также пригласили на беседу в ФСБ, лишили вида на жительство и выслали из России. Дженнифер вывела меня на организацию Front Line Defenders. Та обратилась к Германии, Литве, Франции и США, прося предоставить мне визу. Все они отказались, сказав, что поставить визу в вид на жительство не могут.

Вечером 21 декабря во Front Line Defenders сообщили Евгению, что дать ему визу готова Ирландия. Следующим утром он должен прилететь в Москву, оформить визу в посольстве и улететь в Ирландию, не надеясь когда-либо вернуться в Россию.

— У меня была ночь, чтобы проститься со всей жизнью, — вспоминает Евгений. — Казалось, что я стоял на берегу пропасти и полетел вниз.

В Москве оказалось, что из-за короткого рабочего дня визу Евгению оформить не успевают, и он улетел обратно в Петербург. Визу он получил только 4 января и на следующий день попытался сесть на рейс Lufthansa до Дублина. Посадить его на рейс авиакомпания отказалась: из Федеральной полиции Германии пришел ответ, что пропускать в транзитную зону человека с видом на жительство отказываются. Стало понятно, что через любую страну Евросоюза Евгения не пропустят. Следующим из Домодедова в Дублин улетал рейс с пересадкой в Молдове.

— Я подошел к стойкам регистрации, — рассказывает Евгений, — Там же разумные люди, они понимали: кто же с визой Ирландии захочет остаться в Кишиневе. Я купил билет. До посадки было 45 минут, и все это время я сидел и ждал, что за мной придут. Когда самолет поднялся, меня стало трясти.

Теперь Евгений находится в Дублине по трехмесячной краткосрочной визе.

— Благодаря Front Line Defenders у меня есть дом, где я могу жить, деньги на еду, — говорит он. — Что будет потом, я не знаю. Возвращаться мне нельзя. Если ситуация была для меня плохой, сейчас я ее усугубил. Сначала я хотел молчать, но решил, что должен предупредить других сотрудников общественных организаций. Когда принимали закон об иностранных агентах, в нем говорилось, что санкции не распространяются на людей, которые там работают. Моя ситуация показывает, что это не так.

Фото: «Новая газета»
Виктор Воронков
Директор Центра независимых социологических исследований

— Конечно, ФСБ интересуются Центром. Уже четыре наших сотрудника подходили ко мне и говорили: «Меня вербуют, что делать?» Я думаю, завербовать старались почти всех наших. Кто-то сказал мне, кто-то отказался молча, кто-то, возможно, не отказался. В разговорах с вербуемыми сотрудники ФСБ называют много фактов, которые они могли узнать только от наших сотрудников.

Это нормально, я хорошо знаю эту практику по Советскому Союзу. Когда я сам попал под вербовку в 1981 году, вопросы мне тоже задавали издалека: «Может, вы опишите свой критический взгляд на ситуацию в институте? Может, мы будем сотрудничать? Вы же хотите помочь Родине?» Они всегда себя с Родиной ассоциируют. Предлагали помочь съездить за границу через общество дружбы с ФРГ, шантажировали.

Я встречался с ними три-четыре раза. Один раз их сотрудник попытался завести меня на разработку в какую-то каморку под лестницей института, заглянул туда, сказал: «Извините», — и закрыл дверь. Там уже кого-то другой офицер разрабатывал.

От них можно отделаться. У них есть право вербовать, у нас есть право отказываться. Когда моего приятеля однажды вербовали, он просто открыл дверь своего кабинета и заорал: «Вон отсюда», — и кагэбэшник ушел. Но я никому не советую заводить с ними разговоры, нельзя у них выиграть. Сейчас я советую своим сотрудникам эфэсбэшников просто гнать.

Остальных наших сотрудников пытались по мелочам шантажировать, но они не были так уязвимы, как Женя. Я говорил ему не обращать внимания на шантаж, но рисковать в его положении не стоило. Когда человеком руководит страх, лучше идти на поводу у этого страха.

Я считаю, что о таких ситуациях нужно говорить публично, можно сделать флешмоб с хэштегом #как_меня_вербовали. Если нет гражданского контроля за КГБ — значит, есть контроль КГБ за обществом.

Я понимаю, что эта ситуация может сказаться на ЦНСИ, но мы принимаем разные меры, чтобы этот удар смягчить. Сейчас ЦНСИ раскололся. Большая часть сотрудников считает, что надо ликвидировать Центр и создать новый. Меньшая — что нельзя сдаваться. Я занимаю самую радикальную позицию. Все хотят найти способы, как выжить. А я хочу продемонстрировать способ, что можно биться до конца. Надеюсь, до их, а не нашего.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera