Интервью

Валерий Фокин: «Сталин снова поднимется, если мы это позволим»

Худрук Александринского театра — о новом спектакле, нейтральном взгляде на убийцу и идее, которую МХТ предстоит найти

Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

Этот материал вышел в № 42 от 20 апреля 2018
ЧитатьЧитать номер
Культура

Марина Токареваобозреватель

10
 

Валерий Фокин выбрал для будущей постановки самую спорную фигуру нашего прошлого, одну из самых сложных и сегодня дымящихся тем российской истории. Главный объект режиссерского внимания — Иосиф Сталин. И грядущий спектакль либо станет вкладом в так и не осуществленный нацией акт покаяния, либо еще больше обострит контекст, в котором сосуществуют люди, уверенные, что это имя — предмет национальной гордости, и такие, как я, убежденные: нельзя чтоб палач и убийца лежал в сердце страны.

— Зачем сегодня такой спектакль? Ты всю жизнь занимаешься исследованием природы зла, темной стороны человеческой личности, подполья души. Сталин — крайний случай. Дальше уже Люцифер.

— Нет, Люцифера я исследовать не буду. Он, конечно, сложен и разнообразен, по крайней мере по части искушений, но этого трогать не будем.

— Как тебе вообще пришла в голову эта идея — вывести на сцену Сталина?

— Захотелось вглядеться в корни, в механизм становления жестокости, жажды абсолютной власти. Понять, как погибал Джугашвили и как в нем рядом вырастал Сталин. Вдвоем они сосуществовать не могли; один должен был вытеснить другого. Как это происходило в начале, когда он был еще совсем молодым.

— То есть, как он расчеловечивался?

— И как приходил к мысли, что он сверхчеловек. О нем молодом. Когда он еще Сосо, Иосиф.

— Простого и справедливого вывода «Сталин — чудовище» тебе мало?

— Да, мало. Потому что я с каждым днем все острее чувствую, что принятое сейчас разделение на два полюса «чудовище» и «великий», ничего не дает. Нам надо выработать (хотя не уверен, что мы, русские, сможем это сделать) исторический взгляд. Когда понимается трагичность явления, но при этом и весь объем реальности; история — она разная, беспощадная, вмещающая все. Тем более в России. Это, например, умеют французы. Наполеон, проливший моря крови, лежит в центре Парижа, о нем говорят как о великом полководце, хотя он запустил чудовищную мясорубку, в которой пострадало масса невинных людей. Французы относятся к этому как к истории, которую нельзя изменить. В нашем менталитете нет этой черты баланса.

— Ты считаешь, сейчас время искать баланс? Когда политическая и общественная конъюнктура выносит фигуру Сталина на гребень исторического признания?

— Конъюнктура, конечно, неблагоприятная. Все перемешалось, граница между левыми и правыми стерлась, но мне-то нужно как режиссеру разобраться. Я хочу сначала для себя это отрефлексировать. Для себя лично. И хочу дать некий толчок кому-то, кто придет в зрительный зал. Кто-то все равно будет говорить: он все зачеркнул, а кто-то будет говорить — это заказ!

— На спектакле «Чук и Гек», построенном на лагерных дневниках и письмах, рядом со мной сидели юные зрители и спрашивали друг друга шепотом: «А чего — это действительно было?!»

— Вот для них в первую очередь! У меня много молодых артистов занято, и они просто не очень понимают, о чем речь. Вдруг начинают ржать. Я сейчас репетирую, как давно не репетировал, будто я в раннем «Современнике», занимаюсь этюдами, сочиняем вместе пьесу. Такая открытая лаборатория. Артур Соломонов, автор канвы, собиратель материала, дал только первый импульс.

— Неужели что-то еще в биографии Сталина осталось невыясненным?

— Полно! Поездка Соломонова в Тбилиси многое дала. Он работал в двух архивах — историческом и партийном. Там масса документов. Даже воспоминания матери Сталина, Кеке, до сих пор напечатаны не полностью. В свое время было запрещено их печатать. А она не просто написала воспоминания, еще и дала интервью в конце двадцатых. И он очень испугался этого интервью, хотя там были совершенно нормальные вещи: мать вспоминает детство сына. Каким он был, как прибегал к ней, когда дрался.

— И как он дрался?

— Очень подло. В спину бил. Известно по рассказам однокашников. У нас в московском дворе было железно: лежачего не бьют. Для него это не существовало. Он, маленького роста с сухой левой рукой, прихрамывающий на левую ногу, бил лежачих. Забегал сзади, бил со спины, его побаивались — его агрессивности, ярости, подлости. Именно тогда он произнес фразу, которую многие цитируют: «Нельзя давать врагу подниматься с колен!»

— А, так вот откуда наша очередная скрепа!

— Эту фразу он пронес через всю жизнь, не давал потом никому, даже из самых близких, подниматься с колен. Добивал. Это стало его философией.

— На колени страну…

— И нельзя давать подняться! Так вот мать вспоминала, как он плакал и бежал к ней, когда его били, как она его утешала. Ему это не понравилось очень! Он не мог плакать! Он, сознательно вытеснивший из себя другого человека. Не случайно эти фразы в третьем лице: «Товарищ Сталин подумает», «Товарищу Сталину это не нравится»…

— Мальчик пел в церковном хоре?

— И у него был прекрасный голос! Люди специально приходили в церковь его послушать. Говорили: пойдем сегодня на утреню, Иосиф маленький будет петь! А глухой голос и медленная речь, которые он выработал потом, думаю, еще и следствие игры, часть продуманной театрализации облика, он же был лицедей. Медленная речь — возможность пронаблюдать, как развивается ситуация. Плюс это держит напряжение, выпадает из общего ритма. Полно записей, на которых видно, как он ведет себя во время публичных выступлений. Зал кричит, ревет, аплодирует, а он в совершенно другом ритме существует. Медленно берет бутылку, открывает «Боржоми», наливает немного, ставит, закрывает крышечку, берет стакан, делает медленно два глотка. В зале ужас что творится. А он ставит стакан, не спеша вытирает усы. Контрапункт, который он постиг музыкально. Любой бы засуетился. Он — нет.

— Это из детства, из времен, когда подло дрался во дворе и прекрасно пел в церковном хоре?

— Возможно. Но детство у него было очень тяжелым. Бедная семья, отец сапожник, два старших брата умерли маленькими, отец и мать ползли на коленях в монастырь, его вымаливали. Он родился, сразу стал болеть, родители с ума сходили, выживет ли. А у него оспа, в пять лет его сбивает лошадь, и в результате он остается жив, но на всю жизнь хромым и с сухой рукой. К тому же отец спивается на глазах, бьет мать, бьет его, поступает с ним так, как поступал с сыном отец Кафки: выставил его зимой в ночной рубашке, босиком на улицу. Сталин всю жизнь потом носил шерстяные носки, даже в жару. Иосиф прибегал к соседям, ночью, кричал, умолял: отец душит мать. И фоном слухи, что это не его ребенок. И Виссарион, Бесо, дико ревновал, бил и жену, и сына…

— А что про это известно?

— Достоверно ничего. Он потом манипулировал этим, надо — намекал, что его отец мог быть священником. Не надо — его отец простой сапожник, дед — крепостной крестьянин. И мать тоже его побивала.

Когда в тридцатых годах ее в Кремль привезли (Берия организовал), он ей сказал: «Зачем ты меня так сильно била, скажи?» А она ответила: «Если б я тебя не била, разве б ты стал таким большим человеком?»

— Находчиво!

— А самый находчивый знаешь, кто был? Митрополит Сергий Страгородский, которого он вернул во время войны из лагеря и сказал: открываем церкви, семинарии! И посетовал: «Что так мало священников вообще стало? Очень мало!» (сам же всех убил). А тот ему ответил гениально: «Готовим священников, а вырастают генералиссимусы!» Надо найтись было, чтоб так ответить.

— Вот Пастернак в известном разговоре не нашелся.

— А митрополит смог! Ему ничего было не страшно.

— Сталин, говорят, любил цитировать Евангелие.

— Да! Есть свидетельства охранников, которые стояли у его дверей в 30-х годах. Ближнюю дачу с автоматами охраняют и слышат: он начинает петь «блаженны нищие духом» или псалмы: собирал целый хор из приспешников — им дирижировал. Греческий язык знал очень хорошо, еще из семинарии, в ссылке занимался. В училище был из лучших учеников. Много читал. Был очень начитанный. Библиотека после него осталась около 30 тысяч экземпляров. Но вот что меня очень интересует — как он постепенно приходит в юности к мысли, что имеет право быть наместником Бога.

— Сам себе отвечает на раскольниковский вопрос?

— Только без всяких сомнений: «Тварь ли я дрожащая или право имею?» — Да, имею! И Господь, если он есть, меня уполномочил. Потом просто стал атеистом, разрушать стал храмы.

— А новые документы найдены?

— Да, например, ссылки на воспоминания девочек, которые участвовали в знаменитом нападении на Ереванской площади, когда взяли двести пятьдесят тысяч золотом, это около 30 миллионов долларов на сегодняшний день. Многие историки считают, это был поворотный момент, когда революционеры переступили черту и стали бандитами. Партия социал-демократическая запрещала эксы, экспроприации, а Ленин тайно их поощрял. Десять утра, центр Тифлиса, бросали бомбы, стреляли, фаэтон с деньгами весь разворотили, вели себя беспощадно. В этой акции было убито 40 человек (не только казаки и полицейские, но и прохожие). Одна из участниц оставила воспоминания, написала их уже старухой, заграницей. Сталин лично готовил нападение, план был расчерчен и продуман до мелочей: когда поедет фаэтон с деньгами, кто где стоит, кто подает знак газетой. У него в банке был собственный стукач, поклонник, который обожал его стихи (он же стихи еще писал лирические, сам Чавчавадзе напечатал пять его стихотворений, в детских учебниках публиковали — «Цвети, о Грузия моя!»). Были распределены все роли. Две девицы кокетничали с русскими офицерами, прогуливались под зонтиками. Камо в мундире жандармского офицера гарцевал на лошади минут за 15 до покушения, все думали — конвой. Это было кровавое дерзкое преступление. Ни копейки себе не взяли. Все отвезли в Финляндию, в Куоккала, Ленину. В бурдюках от вина.

— Как же они границу перешли с такими бурдюками?

— А вот тут как раз возникает давняя теория, что он был связан с охранкой, двойной был агент или тройной. Но меня не это интересует, а как с первой кровью он изменился.

— Стал ощущать себя мессией?

— Абсолютно. Сначала, еще в семинарии, был одержим идеей справедливости, стремился стать писарем, хотел писать жалобы (а мать мечтала видеть его епископом). Тогда была пропасть между нищими и богатыми, и он хотел писать за неграмотных.

Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

— Знаешь, в Евангелии есть фраза про Иуду: «И с этим куском в него вошел сатана». Ты, похоже, ищешь тот момент в биографии, когда в Джугашвили вошел сатана?

— Ну, был же у него знак — сросшиеся пальцы на левой ноге. Считается таким дьявольским знаком. Так что этот момент, скорее всего, от рождения. С ним в историю пришло такое количество жертв, крови. Он не мог возникнуть случайно.

— Знаешь, этот уровень проектного мышления нам недоступен.

— Пожалуй.

— Как ты считаешь, было вообще у него воображение?

— А он как-то сказал: «Эти с воображением, из воображения пришли в революцию, они спустились сверху, на деньги пап. А я не спускался никуда, я пришел, защищая интересы народа, я из него пришел, я им выдвинут». Пастух — одна из кличек его была.

И это в нем крепло: я выполняю миссию. На уроках у него сверху лежало Евангелие, а внизу — «Капитал». И когда с обысками в семинарию приходили, кельи обыскивали, он успевал зашить запрещенную литературу в подушку ректора. Был очень изворотлив, дерзок, нагл, взрывался в секунду, глаза желтели от ярости, когда он злился.

— Какой период охватывает спектакль?

— Нет конкретных рамок, это ведь все-таки театр. Это не документальная история, есть перескоки в датах. Много придуманного на основе фактов. Но это период до первых ссылок, до Батума. Где, кстати, он продолжал делать эксы. Горком Тифлисских эсдеков его исключил из партии, а он взял свою жену с ребенком и уехал. Тут тоже интересные вещи. Он потом, после первой жены, к женщине относился как к материалу, физической потребности, не более. Везде в ссылках, где б ни останавливался, у него рождался ребенок. Спал с 13-летней в какой-то ссылке…

— По стопам Ставрогина.

— Так он «Бесы» изучал с карандашом! Писал на полях: «А что такое он совершил?! Какое это было преступление? Что тут особенного?»

Но поскольку был ссыльный, его уже нельзя было судить второй раз, и его оставили в покое. Пообещал, что женится. И бежал через месяц.

Он имел успех у женщин невероятный. Просто их гипнотизировал, такой в нем был магнетизм.

— И как ты собираешься пройти по грани между изображением этой магнетической, как ты говоришь, личности и ее же апологией?

— Хочется не расставлять акценты, а показать весь прейскурант черт, которыми он был наделен, которые он развивал и которые сами развивались. Не будет такого, что у него клыки начинают вырастать и кровь с них капает. Я вижу художественное спасение в том, чтобы сохранить объем. И к тому же он еще молодой. Еще ходит быстро. Еще не говорит своей медленной речью. Он еще не палач, в нем рождается палач. Поэтому он еще обаятелен.

— Ну и придет в зал сталинист, посмотрит и скажет: «О, молодец Фокин, он мне, наконец, показал великого человека!»

— Не получится так! Не хочу все рассказывать, но там есть проявления жестокие очень. Я хочу свидетельствовать средствами театра. Театрального воображения, фантазии. Нейтрального взгляда хочу. И заранее знаю: это не примет ни одна, ни другая сторона.

Читайте также

«Левада-центр»: россияне стали равнодушнее относиться к Сталину

— Ты полагаешь, нейтральный взгляд в этом случае вообще возможен, нравствен? Нейтральный взгляд на убийцу?

— В театре возможен! Еще раз говорю, мы берем не последний период, а первое преступление. И еще интересная тема — общение с тогдашними богатыми людьми. Некоторые из них не просто деньги давали на революции. Они сами хотели революции. Не родился бы Сталин, если б не было контекста того времени: дикой нищеты, прогнившей власти. Модно было в революцию идти, модно! Молодые люди из богатых семей бросали все и уходили в революцию.

— На зов социальной справедливости.

— Конечно! Отрекались от семей, от богатства. Фабриканты разрешали забастовки на собственных заводах: «они» такие же люди, как и мы. У них забирали деньги, как у бизнесменов в 90-е годы. Там были проявления абсолютно бандитские.

Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

— Хочу задать женский вопрос.

— Любил ли он кого-нибудь? Могу сразу сказать: единственное его человеческое проявление — первая жена. Она была очень красивая, умерла через два года после брака. На похоронах он прыгал в могилу, рыдал, кричал, его держали. Потом никогда такого не было. Биография начиналась со Сталина: сталь, герой, вождь.

— Нет, я совсем не об этом. Нет ли у тебя опасений, мистического страха перед темой? Ты ведь сейчас раскапываешь чумное кладбище, а все, кто этим занимались, начиная с Булгакова, печально закончили.

— Нет. Я отношусь к этому как к своей работе, очень существенной, интересной, и я хорошо понимаю, зачем мне это нужно сделать. Сам факт постановки спектакля о Сталине — операция по вскрытию гигантского абсцесса на теле нации, который отравляет ее уже много десятилетий. И если мы будем стоять на коленях перед этой инфекцией, этой чумой, не будем от нее избавляться, мы так и останемся народом рабов.

— Будет использована сумма текстов?

— Да, Булгаков из черновиков «Батума», что-то из Достоевского, что-то мы придумали с Соломоновым. Это не может быть одной цельной пьесой. Необходимо расширение.

— Ты нашел ключ между метафизикой и конкретностью?

— Я его ищу! Мне хочется серьезности.

— Слушай, еще Брехт сказал: в ХХ веке серьезность как форма поведения скомпрометирована.

— А мне хочется серьезного внимания, серьезного взгляда! Сегодня все эти смешки, жанры скетча уже скучны, отработаны.

Но в конце будет чистая фантасмагория: старый Сталин, генералиссимус, приходит к молодому. И рассказывает ему, как надо жить, как надо действовать — смелее, беспощаднее. И будут появляться его друзья, которых он еще убьет.

В финале должна прозвучать одна вещь: Сталин не умер, и это ужасно. Он в любой момент поднимется, если мы дадим эту возможность. А мы как раз сейчас начинаем давать.

— Как в стихах Бориса Чичибабина: «Пока мы лгать не перестанем и не отучимся бояться, — не умер Сталин». Что ты думаешь про страну, которая, несмотря на все, что он с ней сделал, продолжает хотеть его любить?

— «Было время — и цены снижали, куда надо впадали каналы» — как пел Высоцкий. Так ты оглянись — идет Апокалисис, общее мировое безумие — явный симптом, и мы уже перешли черту.

— Самоуничтожения?

— Думаю, да.

— Как вид или как тип гуманитарного мышления?

— Насчет вида, это Верховный Архитектор решает. Речь о человеческом существе — о морали, ценностях.

— Ты потому не пошел в МХТ, что так ощущаешь?

— Я тебе уже рассказывал, почему. У меня другие планы. Другие приоритеты. Я понимаю масштаб задач, но для меня чисто творчески это не увлекательно. Я понимаю, что надо делать, какой путь надо пройти. Я его уже проходил.

Но главное: Идея потеряна. С этой телеги, которую запрягал Станиславский, она упала. Ее надо заново найти. Идея определяет все. И сразу выстраивает задачу: какая репертуарная политика, как формировать творческий состав, как строить административно-хозяйственную деятельность.

— А некоторые считают, что не нужна никакая идея сегодня. Ни Московскому художественному театру, ни вообще. Театр в наши дни должен быть проектным.

— Отвратительная мысль! И полностью для русского театра неорганичная. У нас главным всегда были художественная идеология, школа, репертуарная основа, дисциплина. Репертуарный театр — живая машина, в которой очень трудно работать. Да, мучительно, борьба, труд. Но только в репертуарных театрах молодежь способна понять, что нет последнего этажа в искусстве, что надо себя совершенствовать, двигаться, развиваться. Проектные дела куда легче: случилось — разбежались, не случилось — тоже разбежались.

Ефремов много лет художественную идею держал. Он, кстати, очень внимательно изучал не Станиславского, а Немировича-Данченко. И ребятам, команде Женовача, надо заново искать эту идею.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera