Комментарии

«Я живая, живая, во мне мало мертвечины»

Не стало выдающегося режиссера Киры Муратовой

Этот материал вышел в № 60 от 8 июня 2018
ЧитатьЧитать номер
Культура

Лариса Малюковаобозреватель «Новой»

 
Фото: РИА Новости

«Если кино и оправдывает свое существование, то благодаря Муратовой», — сказал Алексей Герман.

Режиссура была ее страстью, любовью, наркотиком, кинематограф — воздухом. Сами фильмы ее дышали, как говорил про них Герман: «Вдох — выдох». Опровергали законы земного притяжения. Пересматривая ее картины, мы дарим и себе возможность отрыва.

Невиданная свобода, неподчиненность, своеволие были уже в первых лаконичных фильмах — «Короткие встречи» и «Долгие проводы», в изрезанной цензурой картине «Познавая белый свет».

Она двигалась по этому белому свету, улавливая объективом камеры его несовершенство, уродство и великолепие. Имела редкую способность в уродливом обнаруживать красоту.

И кино ее непредсказуемое, парадоксальное, живое, дискуссионное.

Ее возносили до небес и безжалостно ругали. А она продолжала снимать свои маленькие трагикомедии большого абсурда. Устраивать нескончаемый карнавал эклектики в «обществе зрелищ», как сама Муратова назвала свои «Чеховские мотивы».

Ей не изменял абсолютный слух к правде. Внутренней, разумеется. Все внешнее ее мало интересовало. Хотя исследователи называли Муратову «хроникером исчезновения честности из нашей реальности». И в недавней «Мелодии для шарманки», как двадцать лет назад в «Астеническом синдроме», она точно ставила диагноз мимолетному времени, теряющему самое главное — человечность. Когда напряжение и ожесточение в обществе зашкаливало, и возникал «Астенический синдром» — вопль в заснеженной пустыне «перед обмороком апатии».

И сегодня, в эпоху торжества постправды, этот проникающий в мутное существо эпохи фонарик ее фильмов высвечивает нутро времени, со всеми его трещинами, болезнями, прозрениями. Высвечивает нас — истинных, без социальных масок и макияжа притворности.

Фото: РИА Новости

Называла себя безродным космополитом: родилась в молдавских Сороках, жила в Румынии, в войну — в Ташкенте, в разных городах СССР. Потом в Одессе — отшельницей. Была всегда отдельной. Уникальной. Говорила про себя: «Я живая, я живая совсем, во мне мало мертвечины».

Была готова снимать кино за копейки, умоляла только об одном: не мешать. Но ее приговаривали к «профнепригодности», увольняли, не позволяли заниматься тем, к чему она была предназначена.

Стихия ее кино подчеркнуто театрализованная и документальная. Многоликая (строгая черно-белая и по-арлекински разноцветная, понятная и нервирующая полифонией смыслов). Прошлое в ее кино прессовалось с будущим, комедия масок — с натурализмом, смерть — с бесконечностью, пошлый язык — с возвышенно-поэтическим, супепрофессиональные актеры — с дилетантами.

Едва ли не в каждом ее фильме сплетенье: любви с нелюбовью, добра и зла, смерти и «вечного возвращения». Каждая премьера провоцировала ожесточенные споры. Из фильма в фильм перетекали лейтмотивы, краски, темы, сюжетные повороты, исполнители. И каждый фильм был шагом в неведомое.

Как-то призналась мне, что с годами все больше любила черно-белое кино, в котором больше искусственности, «условий и условности — а значит, больше искусства. А я люблю кино как искусство»

Муратова — художник, мыслящий в категории сущностных представлений о человеческой природе. При этом в ее фильмах — сдвиг с рельсов обычного, предсказуемого. Она храбро, в духе авангардистов двадцатых годов прошлого века обращается к «агрессивным элементам действительности» — аттракционам, выколачивая из пыльной реальности сверкающую иллюзию.

Не подлаживалась под начальство, не играла со зрителем в поддавки, угадывая его ожидания.

Ее герои — второстепенные люди, чувствительные милиционеры, рассеянные медсестры, забывчивые старушки — лишние чудаки. Ей в самом деле было «и птичку жалко, и кошку жалко».

Фото : РИА Новости

Кино Муратовой — поэзия со своим особым ритмом, мелодикой речи, навязчивыми рефренами и повторами. Сегодня пытаюсь услышать ее голос, восстановить в памяти интонацию, немного капризную, ироничную, когда она повторяет вслед за тобой вопрос, немного растягивая гласные. И после паузы размышляет вслух, словно разговаривает сама с собой.

Рассказывает, например, как возникает и произрастает новый замысел:

«Надо, чтобы возникло желание, вожделение к конкретной теме, сценарию, мысли. И мысль эта, и тема могут быть совершенно противоположны предыдущей картине».

Или делится процессом возникновения материи кино:

«Часто просто идешь по улице, вдруг что-то видишь, слышишь или тебе рассказали и… тут же вставляешь это в фильм. Кино же очень живое, понимаете? В кино велико сопротивление материала. Приходишь на съемку. Давно уж выбрано это место. А там — раз, и разрыли котлован. А съемочная смена назначена. А там уже яма. А съемки рассчитаны на ровную поверхность. Что, отменять съемку? Я не люблю отменять. И тогда: «О, как хорошо, что разрыли котлован! Давайте прямо сейчас поменяем мизансцены. Замечательно!» И так все действует-работает».

У каждого — свое любимое муратовское кино. Я вижу Зинаиду Шарко в вечернем платье, в перчатках и серьгах в «Долгих проводах». На нее все шикают, гонят из зала, сын за руку тянет. Она стоит, не уходит: «Ведь всем отделом места занимали». Упрямая, обиженная маленькая девочка. Надо идти домой, собирать вещи уезжающего от нее сына. А она снова и снова возвращается: «Это мое место». С доморощенной клубной сцены несется легким сквозняком «Белеет парус одинокий». Мелодраматично. Почти надрывно. Тоскливо. Сердце щемит. Хочется взять ее за руку, утешить: «Мама, я никуда не уеду».

Она правда умела в любой черно-белой ситуации находить «красную ягоду».

«Вам кажется, что нищий всегда мрачен? Ничего подобного. Ничего такого, что мы себе напридумывали, он не чувствует. А сами-то мы… Казалось бы — смертны, чего веселиться? Мы же чувствуем себя бессмертными — беспечными. Хотя бы какое-то время».                                 

Лучшие киноведы мира посвящают кинопоэтике Муратовой свои исследования. А ее кино все равно не поддается описанию, киплинговской кошкой гуляет само по себе, продолжая восхищать и раздражать, тревожить и смешить, дразнить и успокаивать. 

«Мне не надо, чтобы про меня снимали документальное кино, — говорила Кира Георгиевна. — Дневники и все, что когда-то писала, хочу сжечь, уничтожить. И пепел мой развейте, раздуйте и на помойку меня выбросьте, отдайте в зоопарк на съедение зверям. Хочу, чтобы от меня остались только фильмы — и все».

И все.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera