Сюжеты

Бессмертие

Почему выставка «Коридоры. Семь миров Высоцкого» в Еврейском музее и центре толерантности — явление крайне обманчивое

Кухня. Фото Альбины Минаевой

Этот материал вышел в № 74 от 13 июля 2018
ЧитатьЧитать номер
Культура

1
 

Тебя заставляют сразу надевать наушники — и как «иллюстрацию к песне» показывают некий небольшой зал, драматическое пространство, сначала одно, потом другое и третье — коммуналка, пивной ларек, больница и т.д. Музейно-строгие тексты на стенах: про творчество и жизнь Высоцкого. Тут же на стенах — его автографы в рамочках (почерк удивительно ровный, с решительным наклоном, правки и машинопись выдают удивительно тщательного, собранного человека). То есть выставка — как бы «про Высоцкого». Но на самом деле она совсем не про Высоцкого. Автор идеи Ян Визинберг, художник-постановщик Андрей Понкратов («Нелюбовь», «Левиафан», «Лето»), художник по свету — кинооператор Владислав Опельянц («Заложники», «Ученик», «12», «Лето»).

Она про то, конечно, о чем пел Высоцкий, к чему он пытался подобраться с разных сторон, во что изо всех сил пытался влезть, теряя психическое и физическое здоровье. А когда уже практически влез и узнал тайну, которую хотел узнать, — умер от перенапряжения. Умер, кстати, как раз во время Олимпиады, когда вся страна, как и сейчас, прилипла к телевизору, «болея за наших».

Так вот, эта выставка — она про «русское».

Комната. Фото Альбины Минаевой

Первый «мир Высоцкого» — это коммуналка. Прихожая, коридор, комната, кухня, мутное окно. И коридор, и прихожая, и комната, и кухня — все это не набор предметов, которые бережно достали из запасников киностудий, не декорация к фильму, который мы никогда не увидим, это — нечто гораздо большее.

Ну, к примеру, я долго стоял и смотрел в коридоре на железную гирю. У моего отца была такая гиря. Он в юности ходил в зал тяжелой атлетики на Цветном бульваре. Сохранил эту привычку — поднимать тяжести, до своей зрелости, до болезни и операции, когда поднимать уже стало нельзя. Я эту гирю потом перетащил на свою новую квартиру и хранил некоторое время под ванной. Хотя сам не поднимал. Эта гиря для меня — отец.

Или я нашел там (на подоконнике в коридоре) коробочку с непонятными инструментами. Я долго вертел их в руках, пока не вспомнил, что один инструмент называется вроде бы шпатель. Зачем мне это знание, откуда оно?

Огромный брезентовый плащ, висящий в прихожей, тяжелые резиновые сапоги рядом с вешалкой, я все топтался в начале, никак не мог пройти дальше, в комнату, в кухню, мне все хотелось трогать и трогать, как будто я топтался у зеркала и хотел войти внутрь, туда, где было мое отражение, а в ушах звучал голос с моей любимой песней: «Час зачатья я помню неточно, / Значит, память моя однобока».

Почему меня так завораживает этот круглый стол на кухне? Может быть, странной бессистемностью, странной «брошенностью», хаотичностью лежащих и стоящих на нем предметов? Яичная скорлупа, скалка, разделочная доска, кастрюля, тарелка с супом, все как будто кружится внутри тебя — вот так мама оставляла все на столе, когда бежала на работу.

Висящие на стене, на открытой сушке кастрюли и сковородки. Шкафчики из рассохшейся фанеры, старые газеты, постеленные на полках, пепельница, полная окурков, — что все это?

Я уже пробовал прийти на выставку во второй раз, и попробую, конечно, прийти в третий — но такого шока мне уже не пережить. С чем связан этот шок — именно шок — восприятия? С подробностью воссозданного предметного мира?

Я долго пытался понять, чем меня это цепляет, — возможно, отгадка находится в следующем зале, там, где война. Война показана просто — насыпанная до потолка земля: бруствер, блиндаж, траншея. Остальное — ржавые гусеницы (намек на взорванный и разобранный много месяцев назад танк), немецкая листовка, призывающая сдаваться, тусклая лампа, которая освещает землянку, — все это может быть и другим, а вот земля не может быть другой: ее запах, ее цвет, ее сырость, ее массив, все это.

Больница. Фото Альбины Минаевой

И я подумал вдруг, что, наверное, именно земля, земляное и объединяет все эти «коридоры», все эти миры. Мы земляной народ, из земли растущий. У нас как бы не бывает хорошей погоды (а если бывает, воспринимается как чудо), мы, в отличие от других, не садимся на пол нигде, потому что знаем, что там грязно, у нас во все сезоны непонятно, что делать с обувью, потому что слякоть, и земля — она как бы и внизу, и вверху, она везде и всегда, земля — на подоконниках, на полу, на клеенке, на газете, на простыне (в больнице), на любой поверхности. Именно присутствие земли смешивает все эти предметы, заставляет их бунтовать против иерархии — она тут главная, она и есть «порядок», вместо искусственного порядка, который навязывается «правилами» — как все должно выглядеть, как должно располагаться в «цивилизованном» пространстве.

Если вы пройдете через все «семь миров» выставки, вы эту земляную тяжесть и сырость почувствуете в каждом зале. Я не знаю, что это означает. А вот Высоцкий пытался, конечно, понять. Нутряной, первобытный мир коммуналки (не зря он в песне все время сначала говорит об «утробе») — это как раз та самая «земля», где все смешано со всем — все предметы находятся в странной взаимосвязи, в странной последовательности, которую нельзя понять — потому что здесь нет отдельной жизни, вся жизнь общая. Вся на виду. Все на слуху. Но для того, чтобы все смешать, нужна какая-то общая субстанция.

Этот мир принципиально не может быть уютным. Вернее, его «уют», он тоже вписан в эту вселенную, в этот хаос. Вписан маленькими фрагментами. Крошечными деталями. Даже в лирической и ностальгической «подворотне» с ее мерцающими окнами, кожаным мячом и ржавым велосипедом — вы все равно ощущаете этот запах сырой земли.

Иммерсивное пространство — вообще говоря, не то чтобы новость. Несколько лет назад в Нью-Йорке театральная компания арендовала старый отель, пятиэтажный, кажется, и разместила в нем декорации перформанса SleepNoMore — на мотив шекспировской «Бури». Люди ходили в темноте по бесконечным коридорам (в «Семи мирах Высоцкого» коридор, по сути, всего один), поражаясь бесконечному разнообразию предметного мира всех этих комнат — от кабинета директора школы до больницы или магазина. Но в том-то и дело, что там зрители были поражены именно многообразием, богатством и упорядоченностью всех этих тематических пространств — начиная от картотеки или медицинских инструментов, заканчивая разнообразием товара в лавчонке.

Пространство «Коридоров» потрясает как раз обратным — хаосом и спутанностью, энтропией, внутренним мотивом саморазрушения.

Землей и грязью, которая вылезает отовсюду как предчувствие хаоса и войны.

Это, конечно, разрушительное и ясное открытие.

Разумеется, Высоцкий воспринимал тот советский мир не так, как мы сейчас. Он был для него смешной, забавный, и если и был отвратителен, то отвратителен для него он был ярко, сочно и красочно, он был героическим, но и гомерическим. Он не был для него унылым и страшным.

Но постепенно, снимая слой за слоем, автор пришел именно к этой песне — «что за дом стоит, погружен во мрак». «Траву кушали, век на щавеле, скисли душами, опрыщавели».

Есть еще одно отличие от SleepNoMore — секрет того знаменитого перформанса состоял в ощущении, что пустота этих комнат обманчива, что люди, населяющие эти столь разнообразно и полно обставленные пространства, вот-вот вернутся за своими вещами (и кстати, артисты иногда появлялись). В «Коридорах» есть муляжи человеческих фигур: боец, кухарка, врач, пациент, из головы у них торчат разнообразные предметы — пила, гитара, стетоскоп. А ощущения, что люди вернутся, — здесь нет.

Это редуцированные люди, воспоминание о которых свелось к детали, к частности, к функции.

И нельзя, конечно, отделаться от ощущения, что это привидения. Потусторонние фигуры.

Что это мир людей, безвозвратно ушедших. Умерших вместе со всеми этими вещами.

В последней комнате — верней, в избе, которую создатели выставки привезли откуда-то из Белоруссии, лежит гроб с покойником (у покойника из головы торчит гитара), патологоанатом с колбочками сидит за столом с банками, наполненными темно-красной жидкостью, другое привидение, в генеральском расшитом мундире, стоит у изголовья — произносит как бы речь.

О том, вероятно, какой Высоцкий был «народный певец».

Но дело, повторяю, не в Высоцком. Выставка совсем не про смерть этого советского мира, а про его бессмертие.

Борис Минаев —
специально для «Новой»

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera