Сюжеты

Это Женя

Ко второму 85-летию Евгения Евтушенко

Этот материал вышел в № 76 от 18 июля 2018
ЧитатьЧитать номер
Культура

Олег Хлебниковредактор отдела современной истории

1
 

У Евтушенко с годом рождения, как известно, некоторая путаница. В паспорте стоит 1933-й, а фактически поэт родился в 1932-м. Вот он и отмечал каждый свой юбилей дважды. По крайней мере, я присутствовал на четырех таких (восемь раз!): на 60-, 70-, 75- и 80-летии. А до своего 85-летия Евгений Александрович не дожил. Не то бы и сегодня справлял «второе» 85-летие в Политехническом, где каждый день рождения (18 июля) устраивал вечера.

Почему в Политехническом, думаю, объяснять не надо: это место его молодых триумфов, хорошо известное даже московской конной милиции образца шестидесятых. А вот почему не хотел отмечать свои хотя бы не круглые дни рождения исключительно в кругу родных и друзей? Ну, в этом как раз весь Евтушенко, видевший себя вслед за Маяковским «агитатором, горланом, главарем», а позднее и кем-то вроде американского проповедника.

Но не только в этом дело. Как всякий поэт, Евтушенко был и чувствовал себя одиноким. А переполненный поклонниками и просто слушателями зал давал ему хотя бы временное избавление от этого чувства.

Литература вообще дело одинокое. Сейчас, когда Евгения Александровича нет с нами уже больше года, это ощущается особенно остро.

Никто (или почти никто) не позвонит, прочитав твою подборку в журнале или новую книжку, что он делал постоянно и подробно. Никто не перелопатит груду тобой написанного, чтобы выбрать лучшее для своей поэтической антологии русской поэзии. Никто не будет обсуждать с тобой по телефону (иногда дольше часа!) что-то общественно значимое и не дающее покоя. В общем, одиночество собратьев по перу без Евтушенко стало еще «одиночее». Он, наверно, понимал, что так и будет, потому и усаживал рядом с собой на сцене Политехнического наиболее ценимых им и, по крайней мере, не враждебно настроенных литераторов.

Признаюсь честно, иногда на его летние «рождественские» вечера (ну в 25-й, допустим, раз) идти уже не очень хотелось, особенно если было известно заранее, что большую часть выступления ЕЕ займет чтение длинной поэмы. Но… Во-первых, лишать себя роскоши общения с ним было бы расточительством. А во-вторых, в последние годы все навязчивей фонила простенькая мысль: а вдруг этот раз окажется последним. Про эти последние разы нас никто никогда не предупреждает, а не то бы… Ну тут уже вспоминается любивший Женю Окуджава: «Давайте жить, во всем друг другу потакая, / Тем более, что жизнь короткая такая». Кстати, Евтушенко в свое время буквально заставил Булата Шалвовича собрать первую московскую книгу стихов и потом ее лично «пробивал» (словечко тех лет, когда рукописи в издательствах ожидали своей очереди по семь-десять лет). Мне об этом рассказывал сам Окуджава.

Вообще Евгений Александрович помогал многим — да почти всем, кого считал талантливыми. Он зажигался от хороших чужих стихов. Впрочем, не только от стихов — и от прозы, и от фильмов. А традиционную человеческую неблагодарность тех, кому делал добро, тяжело переживал. Я бы сказал, как-то удивленно. Эту удивленность людской низостью я видел только еще у двоих: наших Юры Щекочихина и Ани Политковской. Но Евтушенко, в отличие от них, слава богу, не убили — одного этого не хватило для его совсем уж оглушительной славы. Но и той, которая есть — и уже посмертная, — оказалось достаточно для неутихающих нападок на него. Неужели человеческой зависти даже смерть не помеха?

Среди упреков, которые до сих пор раздаются в адрес ЕЕ, есть и справедливые: что многие его стихи отношения к поэзии не имеют и похожи на зарифмованные публицистические статьи. Согласен. Но сам Евгений Александрович выбил этот козырь из рук хулителей, сказав в одном из последних телеинтервью, что написал «очень много плохих стихов». Даже какой-то высокий процент назвал. Но разве не писали плохих стихов Блок или Тютчев? Однако о поэте, как известно, надо судить по вершинам. И тут у Евтушенко все в порядке. Что же касается его стихотворной публицистики: ну не виноват он, что родился не только поэтом, но и гражданином. И родился в России, столь «проблемной» и неласковой к своим сыновьям.

…Через несколько дней после горестного известия из США я написал стихотворение памяти Евгения Александровича. Надеюсь, что-то из своего отношения к нему выразил.

«Это Женя, — говорил он, — это — Женя».
Дольше часа разговор не прекращал.
И пускай — из Оклахомы, где блаженно
к русской лирике мулаток приобщал.
Неужели не услышу «Это Женя…»?
И его неотвратимый монолог,
никогда не признававший пораженья
чувства доброго и выстраданных строк.
Женя, Женя Алексаныч — так бывало
называл его по праву младшинства.
И душа моя тихонько ликовала
от навеки обретенного родства.
Ликованье мое тоже не забудьте
на Суде Всевышнем, оправдайте за
все любови его, легкие как будто,
и что сам творить пытался чудеса,
И за эти, властью ссуженные крохи…
Но важней — душа его не проспала
потрясения, сдвигавшие эпохи…
А сейчас дела у нас бессонно плохи.
Но звонка не будет — ночью ли, с утра:
«Это Женя…»
А вставать и так пора.

P.S.

Сейчас, когда страна целый месяц жила фут­болом и показалась открытой, перепечатываем «футбольные стихи» Евтушенко.

Репортаж из прошлого

СССР — ФРГ. 1955 год

Вдруг вспомнились трупы
по снежным полям,
бомбежки и взорванные кариатиды.
Матч с немцами. Кассы ломают. Бедлам.
Простившие Родине все их обиды,
катили болеть за нее инвалиды —
войною разрезанные пополам,
еще не сосланные на Валаам,
историей выброшенные в хлам, —
и мрачно цедили: «У, фрицы! У, гниды!
За нами Москва! Проиграть —
это срам!»
Хрущев, ожидавший в Москву Аденауэра,
в тоске озирался по сторонам:
«Такое нам не распихать по углам…
Эх, мне бы сейчас фронтовые
сто грамм!»
Незримые струпья от ран отдирая,
катили с медалями и орденами,
обрубки войны к стадиону «Динамо» —
в единственный действующий храм,
тогда заменявший религию нам.
Катили и прямо, и наискосок,
как бюсты героев,
кому не пристало
на досках подшипниковых пьедесталов
прихлебывать, скажем, березовый сок
из фронтовых алюминьевых фляжек,
а тянет хлебнуть поскорей,
без оттяжек
лишь то, без чего и футбол
был бы тяжек:
напиток барачный, по цвету табачный,
отнюдь не бутылочный,
по вкусу обмылочный
и, может, опилочный —
из табуретов Страны Советов,
непобедимейший самогон,
который можно, его отведав,
подзакусить рукавом, сапогом.
И, может, египетские пирамиды,
чуть вздрогнув, услышали где-то
в песках,
как с грохотом катят в Москве
инвалиды
с татуировками на руках.
Увидела даже статуя Либерти
за фронт припоздавший второй
со стыдом,
как грозно движутся инвалиды те —
виденьем отмщения на стадион.
Билетов не смели спросить
контролерши,
глаза от непрошеных слез не протерши,
быть может, со вдовьей печалью своей.
И парни-солдатики, выказав навыки,
всех инвалидов подняли на руки,
их усадив попрямей, побравей
самого первого ряда первей.
А инвалиды, как на поверке, —
все наготове держали фанерки
с надписью прыгающей «Бей фрицев!»,
снова в траншеи готовые врыться,
будто на линии фронта лежат,

каждый друг к другу предсмертно
прижат.
У них словно нет половины души —
их жены разбомблены и малыши.
И что же им с ненавистью поделать,
если у них — полдуши и полтела?
Еще все трибуны были негромки,

но Боря Татушин, пробившись по кромке,
пас Паршину дал. Тот от радости вмиг
мяч вбухнул в ворота, сам бухнулся в них.
Так счет был открыт,
и в неистовом гвалте
прошло озаренье по тысячам лиц,
когда Колю Паршина поднял
Фриц Вальтер,
реабилитировав имя Фриц.
Фриц дружбой —
не злостью за гол отплатил ему!
Он руку пожал с уваженьем ему,
и — инвалиды зааплодировали
бывшему пленному своему!
Но все мы вдруг сгорбились, постарели,
когда вездесущий тот самый Фриц
носящий фамилию пистолета,
нам гол запулил, завершая свой «блиц».
Когда нам и гол второй засадили,

наш тренер почувствовал
холод Сибири,

и аплодисментов не слышались звуки,
как будто нам всем отсекли
 даже руки.
И вдруг самый смелый из инвалидов
вздохнул, восхищение горькое выдав:
«Я, братцы, скажу вам
по праву танкиста —
ведь здорово немцы играют, и чисто…» —
И хлопнул разок, всех других огорошив,
в свои обожженные в танке ладоши,
и кореш в тельняшке подхлопывать
стал,
качая поскрипывающий пьедестал.
И смылись все мстительные мысленки
(все с вами мы чище от чистой игры),
и, чувствуя это, Ильин и Масленкин
вчистую забили красавцы-голы.
Теперь в инвалидах была перемена —
они бы фанерки свои о колена
сломали, да не было этих колен,
но все-таки призрак войны околел.
Нет стран, чья история —
лишь безвиновье,
но будет когда-нибудь и безвойновье,
и я этот матч вам на память дарю.
Кто треплется там, что надеждам
всем крышка?
Я тот же все помнящий русский
мальчишка,
и я как свидетель всем вам говорю,
что брезжило братство всех наций
в зачатке —
когда молодой еще Яшин перчатки
отдал, как просто вратарь — вратарю.
Фриц Вальтер, вы где?
Что ж мы пиво пьем розно?
Я с этого матча усвоил серьезно —
дать руку кому-то не может
быть поздно.
А счет стал 3:2.
В нашу все-таки пользу.
Но выигрыш общий неразделим.
Вы знаете, немцы, кто лучшие гиды?
Кто соединил две Германии вам?

Вернитесь в тот матч,
и увидите там.
Кончаются войны не жестом Фемиды,
а только, когда, забывая обиды,

войну убивают в себе инвалиды,
войною разрезанные пополам.


Март 2009

Евгений Евтушенко 

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera