Сюжеты

Лев и агнец

Почему в России нельзя спасти рядового Шабунина, но можно написать «Войну и мир». Дмитрий Быков — о фильме Авдотьи Смирновой «История одного назначения»

Фото: Кинопоиск

Этот материал вышел в № 98 от 7 сентября 2018
ЧитатьЧитать номер
Культура

Дмитрий Быковобозреватель

9
 

О фильме Авдотьи Смирновой… Как уже задолбали с этой «Дуней», какая она вам всем Дуня! Так можно было ее называть в молодые журналистские времена. Фильмы снимает совсем другой человек. Так вот, о фильме Авдотьи Смирновой «История одного назначения» будут писать много и комплиментарно, потому что это не просто ее лучшая работа, но, вероятно, главная картина этого года, урожайного для хорошего кино, как и положено в застой.

«Дисней», взявшийся ее прокатывать, доказал интуицию: кто-то пойдет смотреть костюмную мелодраму из графской жизни (там это есть), кто-то — политическую картину с прямыми и неизбежными аналогиями, кто-то — историческую трагедию, хотя назвать этот фильм историческим — почти как записать «Трудно быть богом» Германа в кинофантастику. Кого-то привлекут имена, потому что постановщик «Садового кольца» Алексей Смирнов сыграл тут грандиозную главную роль, его отец Андрей Смирнов — грандиозную второстепенную, а Евгений Харитонов с Ириной Горбачевой изобразили самую обаятельную пару Толстых, хотя тут есть из чего выбирать. Вспомнить хоть Пламмера и Миррен в «Последнем воскресенье» или чету Герасимов — Макарова в «Льве Толстом» 1984 года. И это еще не вышла «Невечерняя» Хуциева, о которой мы еще скажем и в которой Михаил Пахоменко не сыграл Толстого, а, кажется, вызвал его дух.

Нет смысла подробно разбирать, «как это сделано», как действие искусно тормозится в начале и ускоряется к финалу, как режиссер осовременивает речь и пластику, как он работает с актерами и т. д. Однажды я спросил крупного киноведа, почему, собственно, Эйзенштейн ввязался в «Ивана Грозного», ведь при Сталине объективно высказаться об этой эпохе невозможно по определению, будет поражение либо политическое, либо художественное. Киновед ответил: с целью создать прекрасное художественное произведение. Тогда мне этот ответ понравился, но сейчас я думаю, что шедевр почти никогда не создается из желания создать шедевр. Искусство (в том числе по определению Толстого) движется энергией заблуждения, и Эйзенштейн хотел сказать о природе русской власти нечто очень значительное, не государственное и не либеральное, но наш понятийный аппарат для анализа этого замысла пока беден. «История…» — не просто хорошее кино, это важное концептуальное высказывание, которое мы и попытаемся прочесть.

Во-первых, история писаря Шабунина, который ударил своего ротного командира и которого безуспешно пытался спасти от расстрела Лев Толстой, произошла в 1866 году, в разгар работы над «Войной и миром», но что еще важней — в разгар российских реформ. Эти реформы несколько опасней для жизни, чем застой (уж точно), а иногда и чем репрессии (точечные). Именно во время реформ в России делается максимальное количество ошибок, потому что только в это время вообще что-то делается. Иногда кажется (и, скорей всего, так оно и есть), что все эти реформы затеваются с единственной целью — скомпрометировать саму идею перемен, дабы потом еще тридцать лет на них кивать: вы же не хотите, как в девяностые? Как в шестидесятые-ХХ, когда расстреливали в Новочеркасске и насаждали кукурузу? Как в шестидесятые-XIX, когда вырастили террористов, расстреляли Бездну и рядового Шабунина? Реформы почти всегда имитационны, осуществляются они ровно теми же людьми, которые проводят зажимы и кампании государственного вранья, и рассказывает о них Смирнова даже не с толстовской, а с тургеневской интонацией, в той, с какой в «Отцах и детях» рассказывается о либеральном губернаторе. Когда командир полка ЮнОша (его играет Геннадий Смирнов, однофамилец) предупреждает ротного о «внезапной проверке» и организует к ней угощение… ну, что мы будем ударяться в аналогии! Русское реформаторство еще фальшивей русского консерватизма, потому что оно косит под свободу, а консерватизм откровенен в своей тупости и презрении к человеку, он ни подо что не косит. Молодой прогрессивный поручик Колокольцев отпускает солдат помыться в баню, потому что очень уж грязны, а солдаты поджигают эту баню, в которой моются девки, чтобы посмотреть, как они голые побегут; Шабунина потому и расстреляли во время относительных свобод, что панически боятся этот народ свободами развратить и распустить, а потому впадают в истерику, как Хрущев в 1963-м.

Актер Алексей Смирнов (поручик Григорий Колокольцев). Фото: Кинопоиск

Отсюда мораль: да, это такая система. Смирнова на пресс-конференции высказала опасение, что фильм обвинят в фаталистичности — дескать, всегда у нас так было, нечего и рыпаться. Думаю, в спокойной констатации «да, это такая страна» нет ничего дурного. Она никогда не была другой и вряд ли станет. После Путина нас ожидает период реформ, субъективно приятный для общества, но совершенно бесперспективный и достаточно травматичный, и реформы будут такие, чтобы большинство немедленно заностальгировало по Путину. И больше скажу — не страна такая, а мир такой, просто в этом мире — внешнем по отношению к России — существуют всякие отвлечения и аттракционы, а мы воспринимаем жизнь как она есть. Народ, — который сначала Шабунина травит, а потом провозглашает святым, а потом затаптывает его могилу, а потом молится на ней, — это точно такой же народ, который в воскресенье кричит «Осанна», а в пятницу наступившей недели «Распни его». Россия откровенней, только и всего. Этот фильм не зовет на баррикады, хотя менее всего его можно упрекнуть в холодности: он оставляет зрителя с чувством гнева и отвращения — направленного, однако, не на внешние обстоятельства, а на себя. Ведь это мы от Смирновой требуем ангажированности, а сами живем, терпим, качаем головами, тихо негодуем и ждем. И с равной готовностью приветствуем и проклинаем реформаторов. И с тяжелым вздохом признаем, что хоть Путин и (censored), а другого нет и не предвидится, да и нельзя с нами иначе. И да, с нами иначе нельзя, и да, мы другого не заслуживаем, и если некоторое смягчение нравов и наблюдается, то оно сродни размягчению мозга: оно свидетельствует не о гуманизации, а о гниении. Эта система, возможно, обречена; но тогда она погибнет вместе со страной — потому что это такая страна, в которой нельзя спасти рядового Шабунина, но можно написать «Войну и мир».

И вот тут, на мой взгляд, главное. Не сумевши спасти Шабунина, русского агнца, которого «на разрыв аорты» сыграл Филипп Гуревич, — тут вам и святость, граничащая с идиотией, и алкоголизм, граничащий со святостью, — Лев Толстой сидит себе в Ясной и пишет «Войну и мир», интенсивно так пишет, с большим увлечением. Камера им любуется.

 Актеры Евгений Харитонов (Лев Толстой) и Ирина Горбачева (Софья Толстая). Фото: Кинопоиск

 И в этот момент зрителем владеют, мягко говоря, сложные чувства. С одной стороны, ну хорошо ведь, ну хороший же роман! А с другой — ты же, нехороший человек, только что говорил Колокольцеву, отказав ему от дома, что вообще не знаешь, как это все пережить! Ты же говорил, что не представляешь, как жить после расстрела Шабунина, а вот живешь же, сидишь и пишешь! Самый честный герой, прапорщик Стасюлевич, пошел и утопился, а ты? Который мог спасти и не спас? Это как называется, Лев Николаевич?

Это называется русский модус операнди, дорогие зрители, потому что это действительно такая страна и такая система — в которой все сделано единственно для того, чтобы писать «Войну и мир». У Хуциева в картине, которую он делал 15 лет и вроде как выпускает, Толстой сначала подробно доказывает, что писать императору бессмысленно, — а в следующем кадре диктует это письмо. После Освенцима единственное, что можно делать, — это писать стихи, чтобы в мире стало больше стихов и ненамного меньше Освенцима. В России единственное, что имеет смысл, — это писать шедевры либо снимать «Историю одного назначения», потому что фильм, в общем, про две инициации. Одну проходит поручик Колокольцев: пока ты не поучаствовал в казни — не быть тебе командиром любого уровня. А другую — Лев Толстой: пока ты не поучаствовал в жертвоприношении агнца хотя бы как его адвокат, пока не прошел через чувство вины, бессилия и омерзения, — не стать тебе писателем сверхмасштаба; ужасно, но так. И обращение современного русского искусства к образу Толстого — очень симптоматично. Как Фунт, Толстой сидел (в комнате под сводами) при четырех царях. При Николае I Палкине он написал «Детство», при Александре II Освободителе — «Войну и мир», при Александре III Подморозителе — «Смерть Ивана Ильича» и первую половину «Воскресения», при Николае II Кровавом — «Отца Сергия» и «Хаджи Мурата». И это самое ценное, что осталось от упомянутых четверых.

При Владимире Путине (Бесланском, Таврическом, censored) Авдотья Смирнова написала (совместно с Басинским и Пармас) и сняла «Историю одного назначения».

Это не значит, конечно, «спасибо Путину».

Это спасибо Смирновой. И если муж помог ей спродюсировать картину, — это и есть та единственная нанотехнология, которая имеет влияние на российское будущее.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera