Сюжеты

Попытка смерти в «Метрополе»

(Пролог и сцены)

Этот материал вышел в № 98 от 7 сентября 2018
ЧитатьЧитать номер
Общество

Юрий РостНовая газета

 

Пролог. Беседа в корзине монгольфьера

— Вы когда-нибудь умирали, Собакин?

— Попытка была, хотя я не прикладывал усилий.

— И что видели?

— Каким я был в будущем. Никаких ответов не получил. Успел углядеть себя в 18–28. Мечтал, маялся, испытывал на себе счастье, часто жил, иногда пережидал жизнь. Расходовал ее легко.

Теперь я думаю, что время молодости, когда ты еще ничего не должен успеть, когда не видно края, — это и есть вечность нашей жизни, ограниченной рождением и смертью.

— Невозможно определить содержание состоявшегося, утратив дар намерений и желаний, — сказал воздухоплаватель Винсент Шеремет. — С чем сравнивать? Не потерянное не может быть найдено, а обретенное — дано, и поэтому оценить его мудрено. Зачем расходовать время на паузы расчислений. Разве ожидая продолжения жизни, не дай бог, бесконечного?

Человек всегда надеется, хотя знает, что альтернативы нет. Когда-то я постоянно носил за спиной парашют, на случай, если придется спрыгнуть с этой земли. Теперь я понимаю, что она прилипнет к моим подошвам.

— Выбор отсутствует, уважаемый Винсент, но какая энергия расходуется на бессмысленное ожидание его. Человек чаще считает выгоды, которые может обрести от этого выбора, поскольку потери — непривлекательны, и ожидание их добавляет уродливости в сознание.

— Сама смерть тоже не достигает цели вечного страха, потому что она лишает человека главного инструмента управления собой — ожидания смерти.

— Ожидание смерти — наказание живущему. А смерть — испытание для оставшихся жить.

Они налили по третьей или седьмой стопке настойки на белых сухих грибах. И выпили.

— С ней надо быть осторожным. Вот Аркадий Б., — сказал Собакин, — израсходовал свое право на смерть. Он провалил попытку. С ним уже расстались его друзья, коллеги, близкие, жена. Он разочаровал. Я с симпатией относился к живому Аркадию Б., мертвым я его забуду, как забыл людей, более дорогих моему сердцу.

— Бог даровал забвение, чтоб не делать продолжающийся процесс совершенно невыносимым. Но он не отобрал вспоминания. И поэтому настоящая жизнь наполняется время от времени бывшими, которые тебе нужны как часть твоей судьбы. Но им ты не нужен. Потому что им не нужен никто.

— Смерть отрепетировать нельзя.

— Отрепетировать можно. Сыграть после премьеры второй раз не удавалось никому.

Сцены

Средь шумного бала десятилетнего юбилея Российской независимой премии поощрения высших достижений литературы и искусства «Триумф», учрежденной Благотворительным фондом «Триумф — Новый век» Бориса Березовского, в роскошном ресторане «Метрополь», где собралась вся творческая элита Москвы, мне стало скверно. Почувствовав, что через минуту потеряю сознание, разгребая лауреатов, жюри и знаменитых гостей, я устремился к выходу, на холодный воздух, чтобы не упасть посредине зала. Надо было отлежаться где угодно, хоть на улице. Но до нее мне дойти не удалось.

Я знал за собой такие аномалии с детства, когда в первый раз потерял сознание во время долгой примерки в Киевском доме моделей детской одежды, где благодаря спортивной фигуре и маминому знакомству подрабатывал манекенщиком. Я стоял в пиджаке, утыканном булавками, и на мне горячим утюгом приглаживали бортовку на лацкане. Запах паленой ткани и гравитационный (видимо) шок навсегда отбили у меня охоту ходить в костюмах.

Теперь, понимая, что до улицы мне дойти не удастся, я лег не белую мраморную плиту у лестницы, ногами на вынос — к двери, и закрыл глаза.

Ангел

И тут мне явился ангел. Кудрявые светлые волосы до плеч, лучистые глаза и нежный овал лица. Он был юн, и одет в синий бархатный сюртучок, белую шелковую рубашку с воланами, бархатные брючки-гольф с высокими белыми носками и синие лаковые туфельки на изрядном каблучке. Крылья, видимо, были сложены за спиной.

— Как тебя зовут, девочка?

— Я мальчик.

А вообще, есть ли у ангелов пол? Видимо, да. То, что может не быть крыльев, я знал. Они ведь квартируют там, где нет воздуха и пространства. А крылья носят, чтобы мы их узнавали. Я его и так узнал. Правда, обстановка вокруг меня была знакомая — московский ресторан «Метрополь». Лестница от входной двери. Ну и что? «В бесконечном конечное повторяется бесконечное количество раз». Как говорил папа знакомого Гердта кукольного портного, золотые его слова.

— Почему ты в синем?

— Возвращайтесь, — сказал он с полупоклоном. — Я должен вас покинуть и идти к роялю.

— Оттуда возвращаются лишь те, кто там не был, мой ангел!

Туманов и Федоров

Моего старшего товарища — старателя, строителя, сидельца, воителя благородных идей Вадима Ивановича Туманова я увидел после того, как железная кисть бывшего боксера сжала мне запястье.

— Держись, Юрка! Умирать надо здоровым! — сказал Туманов и всем корпусом как-то по-волчьи повернулся к спутнику — крепкому мужчине с седым коротким ежиком волос. — Это Владимир Федоров, начальник ГАИ России.

Начальник ГАИ в партикулярном приятно улыбнулся и сказал:

— Я тоже трубочник. Вы, наверное, много курите. — И после паузы: — Могу я вам чем-нибудь помочь?

Лежишь едва живой, и думать бы тебе о спасении души, вспоминать, кого ты обидел, и попросить на всякий случай прощения. Или как-то распорядиться относительно небольшого наследия текстов и негативов. Но голова не охватывает ситуацию целиком, и мозг замер в ожидании решения.

Можно попросить о чем-нибудь важном, например, повесить для людей светофор в опасном месте на площади Яузских Ворот, а я говорю:

— Помогите поменять права. Они у меня с 1958 года.

Ну, уходит от тебя сознание. Лежи как человек. Без выгоды.

— Поможем. — И они ушли.

Стыдливая мысль о новых правах тем не менее свидетельствовала о том, что организм борется за способность чувствовать вину, значит, жить. Случайное проявление совести вызвало неприятное ощущение уходящей пустоты, и я снова погрузился в пограничное состояние.

— Может, это душа бунтует?

Как она теперь выглядит?

Некоторое время назад я отвозил чудесного врача и писателя Юлия Крелина в сердечный институт, где знакомые врачи должны были сделать ему томограмму. За компанию предложили и мне.

— Многие знания, многие печали, — вольно процитировал Екклесиаста Крелин.

У него нашли то, что искали, а со мной, посмотрев снимок, заговорили вежливо. Я напрягся.

— У вас наблюдается некое образование, размерами и формой напоминающее куриное яйцо. Оно «интимно прилегает к сердцу».

— Наверное, это душа, — сказал я и скоро успокоился, а теперь эту историю вспомнил. Неотчетливо.

Битов и Боровский

Я лежал, смотрел внутрь себя и боковым зрением увидел Битова.

— Ну, ты как? — строго спросил он.

— Сейчас. Все станет лучше, — побоявшись ненадолго огорчить, успокоил я его.

Изображение Андрея Георгиевича, всегда четкое и талантливо сформулированное, внезапно исказилось, затуманилось вовсе, и организм охватило состояние, которое, несмотря на осторожное отношение Битова к употреблению чужих неологизмов, я бы определил как млявость.

Оно не пугало меня, поскольку случалось его переживать.

Это было у знаменитого Центра, построенного выдающимся гражданином Одессы Борисом Давидовичем Литваком для лечения детей, больных ДЦП. Там пролечились бесплатно десятки тысяч детей со всего бывшего Союза и окрестностей. Я лежал на ступенях кафе «Олимп», а Боречка, как называла его вся Одесса, положив мне руку на холодный лоб, сказал:

— По-моему, сейчас самое время нам с тобой договориться о судьбе Черноморского флота.

Лучше бы договорились.

Следующим нерезким кадром я увидел великого сценографа и моего друга с детства Давида Боровского. Он наклонился ко мне, и, поскольку тогда не было моды, разговаривая, прикрывать рот рукой, я легко прочел по губам:

— …………………………………………………

И тут же почувствовал, что провожаю сознание.

Кармен

Лежа на мраморной плите с закрытыми глазами, я слышал, как Дэвик сказал:

— Тут есть медпункт. Или вызовите эту …… скорую.

И затем звук удаляющихся шагов. Люди участливы. Еще несколько голосов, проплывающих мимо, советовали пригласить врача.

— Скоро пройдет, — произнес я в пустоту, как мне казалось, бодро и тут почувствовал, как манжет тонометра сжимает плечо.

Она сидела рядом со мной в хрустящем белом халате на голое тело. Во всяком случае вверху белья не было. Опыт виртуального раздевания, выработанный многочисленными съемками женщин,  порой и проверкой визуальным сканированием, показал мне хорошую плотную фигуру с выраженной талией и плавными обводами. Так случалось: я мог посмотреть на одетую женщину и увидеть ее такой, какой придумал Бог. (Понятно, без подробностей, которые всегда неожиданность. Порой приятная.) Эту женщину он делал со старанием. Длинная мышца была упруга, и смуглая гладкая кожа плавно лежала на тонком слое жирка. Такие тела, как это, я видел спустя много лет на острове Пасхи. Там был местный фольклорный ансамбль рапануйцев, который развлекал туристов. Он сплошь состоял из подобных красавиц. Ну так остров Пасхи — это и есть рай.

Женщины, которыми наградила меня судьба, тоже все были хороши, ибо, как говорил Винсент Шеремет: «Женщины, достойные нас, — лучше нас».

Не суди, Собакин.

Но теперь, когда я лежал на плите, ногами к выходу из ресторана «Метрополь», мне ошибочно показалось допустимым сравнивать. Я, увы, всегда трезво оценивал достоинства женщин. Казалось бы, закрой глаза и люби. Так и любил, вероятно. Но с открытыми глазами, и всегда мучил их стремлением к усовершенствованию, если видел возможности. Некоторые, впрочем, были с очаровательными и окончательными недоработками, слава богу: грудь «мальчукового размера» или полноватое бедро, которое однажды в курительной трубке буквально смоделировал великий трубочный мастер и мой друг Алексей Борисович Федоров. «Ты посмотри, Юра, какая волшебная не прямая линия!» Да-да! «К твоим ногам с естественным изгибом, кладу чуть запоздалые цветы».

Ну, что поделаешь, я и близких (женщины тоже иногда случаются ими) не выделяю из общей компании окружающих меня людей, и согласен с Собакиным: «Людям, которые любят родственников, доверять нельзя. У них отсутствуют критерии».

«О чем ты думаешь, дружок, на пороге жизни?»

«Он думает правильно», — сказал другой голос, словно с реверберацией.

Я смотрел на ангела в белом халате, в этот момент не вполне понимая, где я нахожусь, но все же желая быть на всякий случай вежливым.

— Как вас зовут?

— Кармен, — сказала ангел.

— Всё. Там!

Видно Господь послал мне навстречу лучшее, что было у них в небесном Четвертом управлении. Но увидев монументально скорбную фигуру Любимова, появившегося в кадре, словно снятом снизу широкоугольным объективом, сообразил, что это скорее всего не встреча, а проводы.

Любимов

С положения лежащего человека Юрий Петрович выглядел огромным, слегка откинутым назад. Голос его был полон самостоятельной, отдельной от него значительности. Он громко апарт, обращаясь скорее к немногочисленным зрителям, чем ко мне, произнес (при этом рот его был плотно закрыт):

— Что передать Егору? Я его завтра увижу.

(Егор Владимирович Яковлев — мой главный редактор в «Общей газете», друг и безусловная легенда журналистики тех времен, постоянно вырабатывал у меня чувство вины за не вовремя сданные материалы своими выговорами, органически перерастающими в выпивание на рабочем месте (и вне его) с последующим проявлением искренних, поверьте, чувств.)

Теперь, по Любимову, предполагалось, что Егора я не увижу, поскольку до завтра, видимо, не дотяну.

Хотелось сказать что-то для дальнейшего цитирования. Но в голову лезли банальности, которые допустимы в устах лишь великих людей.

«Из последних сил он приподнялся на локтях, — писал в проекте некролога Собакин. — Прощальным взглядом окинул лицо великого режиссера и сдавленным от волнения голосом прошептал:

— А жене скажи, что в степи замерз…»

На самом деле я хотел сказать, чтобы Юрий Петрович передал Егору, что мое печальное состояние снимает с меня обязательства (как я не любил их!), поскольку жизнь вырвала меня из своих возделанных грядок, как бесполезный злак, и что в какой-то момент я смалодушничал, пообещав составить ненужный мне текст по принуждению. Зачем я не поленился это сказать?

На самом деле я проговорил:

— Передайте, мол, не написал и не напишу. Сами видите!

— Вижу! — сказал он и, опечаленно склонив голову, сдвинулся в сторону, не передвигая ног, как декорация на колесиках.

А я почувствовал себя свободным. Не это ли имел в виду Мартин Лютер Кинг в своей автоэпитафии: «Свободен! Наконец-то свободен!»

Поцелуй и Отар

Сухое тепло возвращалось к голове. Я прикрыл веки, прячась от любопытных взглядов. Мимо меня участники праздника шли на выход. Многие останавливались и с умеренно драматическими лицами касались рукой мраморной плиты, на которой покоилось мое тело. Врать не буду, никто не поцеловал меня в лоб.

Но!

Это «но» обязывает меня резко изменить описываемую ситуацию, поскольку оно появилось после фразы о поцелуе. Итак, «но вдруг!».

Я почувствовал, как кто-то меня целует в губы! Поверьте, этот взрослый поцелуй не был муляжом! Я пытался ответить, и организм меня поддержал. Не открывая глаз, я простер руки, но вместо хрустящего белого халата, который возрождающееся воображение пыталось мне подарить напоследок, я нащупал меховую шубу.

Замечательная актриса N., видимо, восприняв меня как утопающего в пучине жизни, решила сделать искусственное дыхание «рот в рот». Ее муж — выдающийся режиссер, молча наблюдал эту мизансцену.

По законам жанра герой после такого поцелуя переживает катарсис и осчастливленный отдает богу душу. Тем более что на миру и смерть красна. А собрание, в котором перемешалось блистательное жюри и достойные лауреаты «Триумфа» в «Метрополе», и было таким пестрым миром.

Однако никто не предполагал унылого завершения вечера.

К стоящим у тела Битову и Боровскому подошел Отар Иоселиани. Он положил длинную ладонь пианиста на мой совершенно уже сухой лоб и сказал:

— Ты решил отдать концы на этом сборище в «Метрополе»? Это пошло, мамуля! Вставай! Пойдем лучше выпьем.

Андрей и Давид кивнули.

Через двадцать минут я сидел за столом в Конюшне, разделяя лучшую компанию, которую назначил мне Бог.

Мои «поминки» в Конюшне: Давид Боровский, Отар Иоселиани и Андрей Битов

P.S.

— О чем этот текст, Собакин?

— Не знаю, Винсент… Наверное, о доброте. А может быть, о том, что покойник своим печальным видом не должен портить хорошее впечатление от похорон.

— Пожалуй. И о том, что никакое положение не возвышает одного человека над другим. Даже лежачее.

И они, приоткрыв клапан монгольфьера, стали плавно спускаться на землю.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera