Интервью

Александра Маринина: «Ребята не знают, что такое несвобода»

Почему она теперь пишет не про милицию, а про новое поколение, и какой эксперимент ставит в новом романе «Горький квест»

Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

Этот материал вышел в № 103 от 19 сентября 2018
ЧитатьЧитать номер
Культура

Елена Дьяковаобозреватель

25
 

18 сентября появится третий том романа «Горький квест»: развязка сюжета. И это не детектив.

В центре сюжета — почти фантастический эксперимент: группу юношей и девушек из 2017 года помещают в жесткие, тщательно смоделированные условия СССР 1970-х. Воссоздана жизнь в общаге, еда в столовых, мутный кофе из «титана», очереди в продмаге, грызня кто за кем, комсомольские собрания, контроль старших, медленное времяубийство как форма жизни.

В книге — очень точное чувство 1970-х. Кто прожил то время, вновь чувствует его боками. Во всей реальности: от хвостов за дефицитом, до комсомольских радений. И до своей вечной ощеренности. И до задушевных разговоров у озера, под зуд комарья и перебор гитары.

Но еще интереснее — реакция 20-летних персонажей. И их прототипов: чтоб написать эту книгу, Александра Маринина сама ставила эксперимент «на людях». Не столь масштабный.

— Марина Анатольевна, в чем цель персонажей романа? И в чем цель автора?

— Герой «Горького квеста», очень немолодой высокообразованный американец, должен воссоздать (на то есть семейные причины, не будем пересказывать весь роман) ментальность, характер, вкусы, образ мышления своего дальнего родственника. Родственник родился и жил в СССР. И умер, к сожалению, молодым, в 26 лет, в 1981 году.

— У вас четко прописана семья умершего Володи Лагутина: деятельные, жесткие, насквозь благонадежные номенклатурщики средней руки. Все они Володю тянут к счастью: в МГИМО. А он хочет быть… учителем словесности.

— Про этого молодого человека, умершего в 1981-м, достоверно неизвестно ничего. Есть рассказы его матери и сестры. Но главному герою понятно, что их рассказы — неправда.

Зато сохранились рукописи Володи. В конце 1970-х студент МГИМО, мечтавший о профессии учителя литературы в старших классах средней школы, написал ряд эссе о Горьком.

Я, когда писала «Горький квест», перечитала школьные учебники литературы 1972, 1973, 1974-го. То есть те, по которым я училась. Очень хорошо помню, что после прочтения учебника для 10 класса в то время, никакого желания читать Горького у меня не возникло.

Кроме отвращения и ужаса, учебник не вызывал ничего: все сплошь про ведущую роль пролетариата, про загнивание буржуазии… Да и сейчас — ощущения оказались сходными.

— И Володя, спасаясь от своего героического времени и образцовой семьи в районной читалке, тихо пишет почти крамолу — про «Дело Артамоновых» и «Фому Гордеева», про «Мещан», «Дачников», «На дне», про оба варианта «Вассы»… Это его бунт?

— У Володи Лагутина мышление протестное. И он умен. Ему не хватает душевного потенциала, «окаянства» — сказать родителям «нет». Мы почти все такие были.

Но ему страшно жалко, что дети, прочитавшие «единственно верный» учебник, именно так будут читать и Горького. Проскочат мимо интереснейших коллизий, важнейших проблем.

Горький вообще ни разу не про революцию. Он про жизнь, про любовь и про человека.

Единственная правда о 26-летнем Володе скрыта в этих тетрадках. В его эссе. И весь «квест» в романе посвящен тому, чтобы попытаться прочитать Горького молодыми глазами, с учетом ограничений, существовавших в советское время. И через то — попытаться восстановить, каким же был этот человек, так рано умерший? Не столько эксперимент, сколько решение логической и аналитической задачи.

«Горький квест» довольно двусмысленно звучит. Но вполне оправданно. С одной стороны, речь идет действительно о восприятии текстов Горького.

Есть и второй смысл: для некоторых участников происходящее на квесте стало горьким уроком. Это не значит, что все умерли, нет. Все живы, здоровы, никто не умер и никого не убили.

Но определенные выводы о неправильности собственного мышления и собственного отношения к жизни некоторые персонажи сделали. И это не только участники. Но и организатор.

— Чем были 1970-е годы для вас?

— Для меня это старшие классы. Университет. Начало службы в МВД.

Главное ощущение старших классов: все это вранье, но нужно делать вид, что я верю. Окончание университета и начало службы… это было чувство унижения от всего.

От необходимости стоять в часовых очередях, чтобы купить очень плохое мясо, до бесконечного выслушивания: «Вы женщина, вы не член партии, у вас нет опыта практической работы». И поэтому вам ничего не положено: ни нормальной должности, ни нормальной работы, ни нормальной зарплаты, ни нормального отношения.

Для меня главное чувство 1970-х — бесправие. Это понимание я вложила в одного из молодых персонажей романа.

Он выходит из квеста, осознав, что у людей советского времени самым болезненным (пусть не всегда осознаваемым, но болезненным) было ощущение униженности. Необходимости терпеть. И притворяться.

Поэтому, кстати, сегодня люди этих поколений очень негативно реагируют на ситуации, в которых нужно терпеть или испытывать унижение.

— Как вы моделировали «восприятие 1970-х молодыми людьми 2010-х»?

— Я попросила своего друга, молодого писателя Федора Анича, познакомить меня с его сверстниками 20–30 лет, готовыми потратить несколько часов на ролевые игры. Таких сессий у нас было четыре. Приходили по четыре, пять, шесть молодых людей. Им предлагались типичные ситуации тех лет. Нужно было придумать, как их разрешить. С учетом тех ограничений, законов и правил, которые существовали в Советском Союзе.

После этих долгих разговоров мне стало хоть чуть-чуть понятно, чем они отличаются от нас, а мы от них. Один из участников, Сергей Деревцов, одарил какие-то свои фразы, мысли, черты персонажу романа — маркетологу Артему.

И еще стало понятно: эти ребята — замечательные. Если повернуться к ним лицом. В определенном смысле вся книга — об этом. Они замечательные.

Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

— А чем они так резко отличаются от нас? Ведь они как раз дети «юношей 1970-х»?

— Тут не обычное расхождение «отцов» и «детей». Тут, я бы сказала, пропасть.

В конце XX века с нами почти одновременно произошли две важнейших вещи. С одной стороны — очень резкая смена социального, экономического и политического строя. Что привело к абсолютному изменению этических ценностей. Правил жизни, целей и установок… Все поменялось. И только мы начали соображать, как жить в ситуации других норм, правил, моральных стержней, — как на нас обрушился интернет.

Начались другие информационные процессы, другая жизнь, другая степень публичности. Люди, которые родились в середине 90-х и позже, — совершенно иные. С иной ментальностью.

Это люди, которые не нуждаются в обществе, потому что есть целый виртуальный мир, где у тебя миллионы друзей, группы по интересам, разветвленная сеть разных отношений. Не говоря об играх и о возможности прочитать практически любую книгу из существующих на Земле.

Интернет дал возможность человеку сформулировать для себя очень опасную мысль. Опасную, потому что она неправильная: «Мне никто не нужен. Мне никогда не бывает скучно».

А стоит человеку сказать один раз себе, что «мне никто не нужен», — рвутся отношения, не берегутся отношения, не воспитывается навык строить их и поддерживать.

А ведь это огромный труд! Тяжелейший труд. Будь то отношения романтические, дружеские, с коллегами, с родственниками. Умение идти на компромисс, сдержаться и промолчать, сформулировать неприятную правду мягко… Огромный комплекс навыков и умений.

Интернет — чудесный, ему я благодарна до глубины души, потому что он принес лично мне очень много пользы, лишил человека потребности все эти навыки в себе развивать.

Но все же в результате: растут люди, не умеющие жить в социуме. Не умеющие общаться. Им трудно формулировать не только мысли, но и эмоции: для этого есть эмодзи, смайлики, стикеры.

Если нет возможности воспользоваться этими формулировками, человек оказывается беспомощным: он не знает, как сказать, как подойти, как обратиться. Как понять: говорят ему правду или нет? Он привык общаться в интернете, и считать эмоцию с лица живого собеседника, который смотрит тебе в глаза, не умеет. У него навыка нет.

Они принципиально по-другому устроены.

Фото: Елена Пальм Интерпресс/ТАСС

И еще: «молодые люди 1970-х» тоже могли считать своих старших ветошью… Как и сейчас. Но деваться-то было некуда, все равно все жили вместе. Каждый знал — «другого жилья у меня нет и не будет». То есть: надо терпеть, адаптироваться и приспособиться.

Это то, чему были обучены все советские люди очень хорошо с ясельного возраста.

А сейчас молодые люди имеют полную возможность хлопнуть дверью и уйти: снять жилье, купить, уехать в другой город или в другую страну. У них нет необходимости терпеть и приспосабливаться. Все можно изменить для себя. Из неприятного окружения можно уйти, из неприятной ситуации выйти, человека, который тебе сказал гадость в интернете, можно забанить. Поколение, которое выросло после 1991 года, значительно более свободно, чем были мы.

Зато оно лишено двух очень важных умений — умения выстраивать личные отношения глаза в глаза. И умения адаптироваться к ситуации. Им это просто не нужно.

— Пока.

— Рано или поздно каждый из них, конечно, столкнется с ситуацией, когда эти умения будут нужны, а их нет. У них не развит навык считывать эмоции собеседника: тебя обманывают или говорят правду, с тобой лукавят или искренни, не обидел ли ты человека… Когда-нибудь каждый ушибется о свое неумение.

…Что касается свободы, то, вы же помните, как мы росли? С кем бы ты ни проживал, у тебя нет вариантов. Ты даже не можешь уйти в общежитие, потому что если ты прописан в этом городе, то общежитие ни студенческое, ни рабочее тебе уже не положено. И хоть есть дома пьющий папа, истерящая мама, глухая парализованная бабушка, крикливый младший братик — на все про все у вас две комнаты. И это хорошо, если две, а то и одна.

Но именно потому, что мы были лишены возможности человека забанить (это наш родственник, коллега, одноклассник, мы никуда от него не денемся), — мы старались совсем уж гадости человеку в глаза не говорить. А поскольку быть дипломатами и тактиками хотели все, мы намного меньше гадостей говорили друг другу в глаза. И оттого не тренированы на восприятие негативной информации о нас самих.

Нынешние молодые — стрессоустойчивы. Для них сказать человеку гадость или прочесть ее о себе — нормально в интернетном общении. Они привыкли. И их этим уже с толку не собьешь.

Вот главное отличие: мы умеем терпеть и приспосабливаться. Они не умеют вообще.

Но зато умеют переносить стресс межличностный. А мы не умеем.

Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

— А как они реагировали на «тупики 1970-х», предложенные к обсуждению?

— Порадовало то, что ребята, слава богу, не знают, что такое несвобода. И что у многих из них мышление достаточно дисциплинированное.

Из всех (человек пятнадцать было на четырех сессиях), только одна девушка на вопрос, как бы она поступила, вернувшись в Москву после трех лет работы по распределению, незамужней, но с ребенком на руках, упорно повторяла: «Подумаешь, ерунда какая. Мне бабулечка поможет».

«Подсказки» — вам нужно идти на работу, ваша зарплата не позволяет коммерческий садик, да их и нет, в «очередь в детсад» ваш ребенок не записан… — не работали. «Мне бабулечка поможет». Но такая девушка была одна. Большинство — конструктивно мыслящие ребята.

Хотя с каждой предложенной ситуацией, с их гипотезами и ответами — «так нельзя», «этого не было», «туда не пустят», «сюда не пустят» — как-то у них лица все более и более вытягивались. А глаза все более и более округлялись.

Удивило, что из школьной программы они не помнят ничего, хотя всем до тридцати. Про Горького: были какие-то сказки, «Песня о Буревестнике» и о Соколе. И еще роман «На дне»! «Это пьеса». «Да? Ну пусть будет пьеса». Школьная программа из головы выветрилась напрочь.

На вопрос: «Знаете ли вы, что такое комсомол, что такое комсомольское собрание?» — все дружно сказали, что не знают. Про комсомол сказали неуверенно: «Что-то такое слышали».

Можно, конечно, радоваться, что от этой лживой демагогии ребята были освобождены. Но, с другой стороны: как же им преподавали историю СССР?

— Но и для них ваши ролевые игры должны были стать некоторым потрясением. Именно жесткостью «предлагаемых обстоятельств». Да, почти невозможно уйти «из семьи». Очень трудно сменить профессию — зато легко выпасть в «поколение дворников и ночных сторожей». В «Горьком квесте» есть отличный эпизод: нежная Наташа, очарованная бардовской песней и мечтающая жить в 1970-х, попадает в «смоделированную» очередь за курами…

— За венгерскими курами, не забудьте! Но и песни, которыми очарована Наташа…Это ведь мое детство, мои школьные годы. Собирались друзья моих родителей, брали гитару, пели. Ощущение романтики, доброты, взаимопомощи действительно было. И я представляю себе, в какой ужас впала бедная Наташа, когда поняла…

— Сколько иных ощущений к романтике и взаимопомощи прилагались в 1970-х.

— Одна из участниц разговоров моих с молодыми людьми, умница Нелли, потом сказала: «Что потрясло — отсутствие выбора жизненного пути. Выбор делался в 17 лет. И не переиграть. Я до сих пор думаю об этом. Все способы, которые я знаю, которыми можно поменять ситуацию сегодня, — они не работают в том времени. Мне нечем отбить. Я даже испугалась».

— А с ностальгией по «брежнему времени», по тем же 1970-м вы сталкиваетесь сейчас?

— Среди знакомых — нет. В интернете иногда наталкиваюсь: как было хорошо, не надо хаять советскую власть… Но, во-первых, нечасто. Во-вторых: каждый раз я смотрю, кто это написал.

И либо это человек достаточно молодой, у которого на поздний советский период пришлось детство, когда он не понимал, почему врач плохой, почему трудно жить ввосьмером в двух комнатах, ни за что не отвечал и не принимал решений, зато рядом были мама и папа… Либо — люди, у которых очень сложилась карьера в тот период. А сейчас партийно-советская малина закончилась.

Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

— В ваших первых книгах действие происходило в 1990-х. И за детективным сюжетом всегда стоял вопрос: во что свободная Россия ценит труд блестящего следователя Каменской? И ее мужа — блестящего математика Чистякова? Как им трудно купить банку кофе и новые башмаки. Потом — каким недостижимым кажется свой компьютер. Сколько переводов на дом берет Настя. Как понятно, что единственный способ сделать ремонт — отправить Чистякова преподавать в Европу. Велика ли разница между унижением 1970-х и унижением 1990-х?

— В 1990-х тебя не унижали люди, в 1990-х тебя унижала ситуация. Есть же замечательная фраза: «Не можешь изменить ситуацию, измени отношение к ней». А в 1970-х нас унижала не столько ситуация, сколько люди, которые работали на эту ситуацию. Сказанное лично тебе слово, оно всегда ранит и обижает намного больше, чем лозунг, который произнесен для всех. А унижали тогда постоянно.

— В начале 2018 года вышел двухтомник «Были 90-х». Вы там — автор-составитель. В каждом томе около 150 историй. Не выдуманных. «Народная память» о 1990-х ошеломляет. Свидетельства не так искусно написаны, как, скажем, книга Светланы Алексиевич «Время секонд хэнд». Но общая тональность «народного хора» — другая. Да: очень много горя. Много предельно простых смертей: ехал на новой машине, его и убили. Труп выбросили на обочину. Очень много нищеты. Но в целом вдруг остается ощущение прорыва, десятков выстроенных заново (часто через не могу) судеб. И даже дел, предприятий.

— Серия издательства «Эксмо» «Народная книга» существует уже несколько лет. «Были 90-х» — далеко не первое их издание. Мне предложили стать автором-составителем. То есть прочесть все то, что прислано людьми в издательство, отобрать то, что кажется наиболее любопытным. Качество письма в расчет не берется — книга народная, автором может быть кто угодно: военный, дворник, врач, студентка, дальнобойщик, безработный. Самое главное, чтобы он описывал то, что видел собственными глазами или сам пережил.

Взялась я за это, потому что 1990-е действительно очень важный период нашей жизни. Начало десятилетия вставило клин в трещину «между временами» в нашей стране. Конец 90-х — с интернетом — клин развернул, и трещина превратилась в пропасть. И еще мне всегда интересно попробовать себя в чем-то таком, чего я никогда раньше не делала. Вот — никогда раньше не была автором-составителем сборника.

Но все-таки эта выборка не может считаться репрезентативной. Репрезентативная выборка — это если мы берем людей, родившихся, условно говоря, до 1984–85 года. Находим тысячу человек методом тыка по всей стране. И с каждым из них разговариваем о 1990-х.

— Вы уточняете в предисловии к «Былям 90-х»: «Тексты написаны людьми… которые пережили 90-е… не сломались, выжили и сохранили силы и энтузиазм, чтоб написать свою историю. …А сколько их, тех, кто не выжил, не выбрался, не выстоял! И сколько страшных и горьких историй они могли бы рассказать! Но не рассказали…»

Это уточнение читаешь с уважением и внутренней солидарностью. И все же — вам не кажется, что мы как «народный хор» оказались сильнее, жизнеспособнее, чем казалось нам же самим, когда вступали в «новое время»? На рубеже 1990-х.

— Пожалуй, да.

Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

— Вы сейчас уходите от жанра классического детектива? «Обратная сила» (2016) — трехтомная семейная сага. «Горький квест» (2018) по сути — социальный роман…

— Моя главная и любимая героиня вышла в отставку: Анастасия Павловна может работать только как частный детектив. А писать про действующих полицейских я не могу — они не работают.

Про милиционеров 1990-х годов можно было написать более или менее реалистичный детектив: они хоть что-то еще делали. Нынешние как детективы не функционируют. Они — добытчики денег, крышевальщики и писатели бумажек. А раскрывать преступления не умеют. Чего про них писать? Они перестали быть героями времени.

— Спрошу о нынешних. Недавно вышел приказ № 365 по МВД: теперь правоохранители будут народу платить деньги за сведения о преступниках или за участие в их задержании. От 50 тыс. рублей до 10 млн. Пронесся стон общественности: ну-у, теперь идейно чистые студенты будут стучать на однокурсников не по зову души, а за бабки. Как вы, многоопытный юрист, думаете: что принесет этот приказ?

— Да все будет очень просто. Во-первых, оперативники (и это хорошо), наконец, научатся отрывать мягкое место от канцелярского стула. Искать информацию, думать и находить. Это позитивный, безусловно, момент. А начальники им будут строго говорить: «Ну вот опять тебе кто-то рассказал, а государство должно платить. Ты давай, учись сам!».

Начальники же наверняка получат еще одну графу отчетности: вот как много бюджетных денег мы сэкономили, потому что наши оперативники научились работать!

…Но оперативники — ушлые ребята. Они будут искать информацию сами, потом звонить другу Васе Иванову и говорить: «Вась, завтра приходи и расскажи, что узнал вот это, это и это. Получишь 50 тысяч, мы их попилим». Но хоть какой-то стимул действовать самим у них все-таки появится: и хвалить за экономию бюджета будут, и Васю Иванова можно задействовать. Иногда.

Фото: Photoxpress

— Ваш общий прогноз? Чего вы ожидаете в России в ближайшие 10–20 лет?

— Я не лучший прогнозист… Но мне кажется: ближайшие десять лет нам еще ничего не принесут. По понятным причинам. А вот про двадцать лет уже можно говорить с какой-то надеждой и оптимизмом. Потому что вырастет новая когорта.

Поколение моих собеседников — Сергея Деревцова и Нелли, поколение тех, кто стали героями «Горького квеста», — им сейчас слегка за двадцать.

Еще через двадцать лет они — с их мышлением, с их отношением к делу, с их отношением к жизни — войдут в прекрасный возраст: 45 чуть плюс. И смогут занять позиции, позволяющие принимать важные решения.

Десять лет назад двадцатилетние такими не были. Сейчас появилось поколение тех, кому что-то интересно, чего-то хочется. И еще: они не смотрят через пункты погранконтроля, а смотрят сюда, в нашу жизнь. Хотят остаться. Выстроить свою жизнь здесь. А к 45 годам у них появится реальная возможность строить и перестраивать масштабно.

Я очень на это поколение надеюсь.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera