Интервью

Кирилл Фокин: «Ничего не надо — государств, стран, танков. Только люди»

Молодой историк и драматург — ​о том, зачем сегодня думать об Аристофане, как Сеть меняет психологию и каким будет мир через полвека

Фото: Виктория Одиссонова / «Новая»

Этот материал вышел в № 111 от 8 октября 2018
ЧитатьЧитать номер
Культура

Марина Токареваобозреватель

4
 

Только что на Новой сцене Александринки состоялась премьера: «Демагог» по пьесе Кирилла Фокина в постановке Хуго Эрикссена. Драматургу 22. Режиссеру — ​25. Эти двое создали политический спектакль-диагноз, в котором нет ни слова о нашем времени, но который четко фиксирует его черты и формы. Казалось бы, что нам Афины? Что нам философ Анаксагор? Но там происходящее — ​внятная рифма нашему веку: неправедные суды, бессмысленные войны, падение одних и возвышение других. Три главных героя: политик Клеон, пластичный виртуоз лжи (Андрей Калинин), философ Анаксагор (Виктор Семеновский) в облике человека советского андеграунда и драматург Аристофан (Иван Ефремов) — ​раскованный фрик, бросающий вызов власти, — ​компания реальных античных персонажей и наших современников. Элегантная сухость решения, умение выстроить интеллектуальный сюжет, способность дать сценический голос и животным страстям, и отвлеченным чувствам делают честь постановщику. Эта работа Эрикссена демонстрирует зрелое мышление, умение тонко различать диссонансы момента.

…Не похоже, что автор пьесы, младший сын Валерия Фокина, собирается провести жизнь в тени отца. Возможно, на наших глазах рождается феномен. Лет через десять будет ясно: это по-настоящему значительный писатель и мыслитель или просто еще один человек, умеющий складывать слова. Но не только возраст и не только толщина недавнего романа «Лучи уходят за горизонт» — ​670 страниц — ​здесь существенны. Этот громоздкий, перенасыщенный людьми, событиями, идеями и сведениями текст кипит изнутри страстью к переустройству жизни. Самый главный его посыл — ​необходимость улучшения грядущего. Кому-то он покажется очередным опытом с избыточной страстью к умозрениям, а кто-то увидит: текст унаследовал грандиозный посыл русской литературы — ​сострадание. В нем смешаны материки и концепции, Восток и Запад, наука и политика, и он претендует на большую историческую мысль. О том, как должно быть устроено будущее человечества.

— Вы с Хуго Эрикссеном, такие два «мажора», благополучные столичные мальчики, выстроили историю, в которой явно ощутима боль за происходящее: спектакль «Демагог». Как вы друг друга нашли?

— Хуго хотел участвовать в режиссерской лаборатории, которая шла в Петербурге на Новой сцене Александринского театра, и хотел сделать «Ближний город» Ивашкявичуса. Но там было правило: возраст драматурга — до 30 лет, и я ему показал свою пьесу. Он мне сразу сказал, что он человек аполитичный, но мы с ним стали ее обсуждать. Он говорил: политика меня не касается. А я говорил, это все равно будет тебя касаться, это касается тебя каждый день. Но в главном я нашел в нем родственную душу: вот мы здесь живем, ходим в кафе, занимаемся театром, а каждый день не так далеко, на расстоянии нескольких часов от нас умирают люди. Да, вроде у нас все хорошо, но в мире, как говорит отец главного героя «Лучей», миллиарды людей, живущих на 2 доллара в день. Миллионы, испытывающие потребность в питьевой воде. Идут объявленные и необъявленные войны, на которых погибают люди. Мы должны помнить об этом день ото дня.

Сцена из спектакля «Демагог». Фото: Anastasia Blur

— Ты действительно написал эту пьесу в 17 лет?

— Да, осенью 13-го года. Я писал курсовую про Аристофана и пелопонесскую войну, и вся история Клеона и афинской политической жизни показалась мне безумно интересной. Я решил написать пьесу, чтобы избежать деталей. Потому что какая разница, что происходит на бытовом плане, важно, что кожевник Клеон выходит к народному собранию и склоняет к безумию народ-демократ.

— Закон Диопифа, о котором там речь, это что?

— Это фактически закон об оскорблении чувств верующих. В Древней Греции отношение к религии было очень двойственное. С одной стороны, все были более или менее материалисты, но внешние обряды почитания, понимание того, что боги — ​то, что нас сплачивает, вся внешняя атрибутика — ​перед каждым заседанием принести жертву, вовремя зажечь жаровню — ​исполнялась неукоснительно. И вот жрец Диопиф предложил народному собранию закон: запрещается глумление над богами, святилищами — ​над всем, что свято для наших граждан. Когда Клеон стал с товарищами искать, как свалить Перикла, он наткнулся на его учителя, философа Анаксагора, который был первым глобалистом, говорил о том, что солнце — ​огненный шар, наша родина — ​звезды, а люди везде одинаковы. Клеон обвинил его в том, что он нарушает закон, чтобы так, через ближайшее окружение Перикла, подобраться к «первому гражданину».

— Роман «Лучи уходят за горизонт» по сути твой дебют?

— Да, это самый первый мой серьезный текст, я начал писать его зимой 2014 года с ощущением, что он должен быть о том, что все так или иначе в нашем будущем устроится. Потом через три месяца случился Крым. Потом случился «Брексит», потом выиграл Трамп, а потом я понял: дело не в конкретном прогнозировании, а в том, что люди продолжают жить и бороться за то, что для них важно, в любых условиях. И будет ли Англия в Евросоюзе, состоится ли импичмент Трампа — ​все это вторично.

— Действие заканчивается в 2091 году…

— Когда я начинал писать, меня вдохновило одно высказывание: мы очень боимся будущего, нам кажется, что за закрытой дверью прячется тигр, хотя никаких доказательств этому нет, надо открыть и посмотреть — ​может, там сундук, может, там принцесса или просто ничего нет. Но даже если вы думаете, что там тигр, приготовьтесь и открывайте, а не сидите и не дрожите в углу… Я почувствовал, что у меня тоже есть такой страх, совершенно непонятный, и по мере написания он исчез, я понял, что все будет, скорее всего, не так уж и плохо.

— Роман футурологический, с множеством рискованных прогнозов. Как ты готовился?

— Стал много читать научную литературу, в частности по нейробиологии, меня особенно интересовало, можно ли нейробиологически программировать человека, менять его через воздействие на мозг.

— У тебя, как у твоих героев, есть собственный проект счастья для человечества?

— У меня?! Но ведь есть концепция «открытого общества», суть которой в том, что никто не должен решать, что есть счастье, нужно просто выстроить динамичное и открытое изменениям общество. Мы не знаем, что возникнет в науке через 20 лет: с появлением новых обстоятельств, новых вводных мы должны быть готовы переосмыслить свою жизнь. И надо предоставить людям возможность делать свой выбор, но не между обманом и обманом: чтобы свободно выбирать, человек должен иметь исчерпывающую информацию. Наука может сделать мир лучше не абстрактными философствованиями, а вполне конкретно. Для того чтобы построить эффективное общество сегодня, в 2018 году, уже не надо изобретать велосипед. У нас есть такое количество данных, сведений, материалов, что просто нужно принимать решения, основываясь на этих данных.

— Откуда у тебя эта склонность к глобальному взгляду на мироустройство? Когда это возникло и почему?

— Наверное, с чтения научной фантастики в детстве и обучения на историческом факультете МГУ в дальнейшем. Наш факультет учит строгому мышлению. Вы только за первый курс проходите весь Древний Восток, всю античность и еще половину истории России, и когда просто начинаете сопоставлять, картина мира складывается.

— Прости за нарушение границ частной жизни, но это кажется вполне очевидным из книги: ты веришь в Бога?

— Нет.

Когда я писал книжку, да, я верил в Бога. Идеи христианства на меня вообще значительно повлияли. Меня тогда очень привлекала теория Тейяр де Шардена и ее продолжение у Фрэнка Типлера, то, что называется «Точка Омеги». Про то, что в процессе эволюции человек станет Богом и равным Богу. Но книжка писалась два года, я серьезно увлекся наукой, не только «профильными» политологией и экономикой, но и «естественными» биологией, физикой, космологией.

Фото: Виктория Одиссонова / «Новая»

— И это разрушило твою веру?

— …у нас на втором курсе читал профессор Дмитриев. Пожалуй, лучший преподаватель, который у меня был в жизни. Бегая по аудитории, он просил то одного студента, то другого: назовите какой-нибудь факт! Например, Яна Гуса сожгли. А теперь спросите себя — ​а так ли это? Откуда вы это знаете? Какие есть факты? Почему вы им доверяете? А вы сами как на это смотрите? Представьте себе, что вы Ян Гус: как мыслили люди в его время?

Эта методология зашла в меня очень глубоко. Методология безжалостного критического отношения к любой мысли, которая тебя посещает, попытка подвергнуть критике любое доказательство, которое возникает, самой жесткой, самой беспощадной.

— Школа плодотворного сомнения?

— Да, сомнения во всем. В рациональной сфере у нас нет доказательств бытия Божьего. А дальше уже каждый решает для себя. Если мы признаем мистическую суть жизни, то понимаем, что весь этот холодный безжалостный космос — ​он для нас, это инкубатор для того, чтобы мы появились и жили. А если не признаем, то нас просто нет на карте мира. Но с точки зрения научного познания, которое я исповедую, если доказательств нет в рациональной сфере, их нет вообще. «Иррациональные» доказательства не в счет, потому что наш мозг так сформирован эволюцией, что пытается найти связи там, где их нет, и подсознательно все оправдать. Есть эксперименты по стимуляции височных долей мозга, которые позволяют человеку ощутить божественное присутствие, да практически можно вызвать любой мистический опыт. Все эти вещи объяснимы.

— Весьма самонадеянно звучит, мне кажется. Замечу лишь, что Даниил Гранин как-то рассказал мне, что крупнейшие ученые, с которыми ему выпало встречаться (физики и биологи, среди них был Тимофеев-Ресовский, например), на определенном этапе своей работы начинали думать, что кроме конструкторской деятельности Бога нет объяснений огромному числу научно доказанных истин.

— Это известная точка зрения, они имеют на нее право. Но вот что важно: тут дальше встает очень серьезный вопрос: как жить с подобным ощущением, с пониманием, что мы — ​это ничто. Но если нет смысла жизни, спущенного сверху, возможно, стоит его сформулировать самим. Я верю в то, что альтруизм и моральное поведение в нас, в наших генах. И знаменитое «если Бога нет, то все дозволено» — ​неверно. В самом человеке заложены некие моральные начала. Социум может их либо развить, либо погубить. А дальше либерализм, либеральный гуманизм, научное мышление.

— И сегодня ты скорее рационалист?

— Абсолютно!

— Или ты хотел бы думать о себе как о рационалисте?

— Нет, я абсолютно рациональный романтик!

Фото: Виктория Одиссонова / «Новая»

— Что на свете тебе кажется важным?

— Люди. Исключительно люди. Ничего не надо — государств, стран, танков, растений, планет. По-настоящему интересны только люди, и то, что они создают. Люди — это то, что действительно важно. Помните, как у Лема: «человеку нужен человек»! Это этика гуманизма.

— В книжке 670 страниц, и я встречала читателей, которые говорили: ее трудно одолеть.

— Понимаю. Может, я не стал бы сейчас писать «Лучи», если б у меня была уверенность, что проживу до сорока–пятидесяти: через 20 лет я буду мудрее, опытнее, и тексты, скорее всего, тоже будут гораздо лучше, но если я хочу сказать это сейчас, я должен сказать сейчас. Потому что дальше у меня может просто не быть этой возможности.

— Что лично для тебя означает уход, смерть?

— Это последняя строчка. Последняя перед эпилогом. Люди уходят, а их идеи, мысли… значит, и они сами продолжают жить в нас спустя тысячи лет.

— Это ты говоришь уже голосом историка. Тогда давай обсудим роль отца. Помню, лет двадцать назад, в «Сатириконе» после «Превращения» по Кафке он очень быстро спускался по лестнице; куда бежишь, спрашиваю. А он на ходу бросает: «Купать Кирилла. Ребенок должен чувствовать руку отца».

— Я чувствую эту руку до сих пор! Жесткую руку.

— Ну-ну. Акт его лучшей режиссуры, по-моему, как раз в том, что он тебя совсем не подавил.

— Да, отец невероятно лоялен. В воспитании он оставляет и всегда оставлял пространство для собственного умозаключения, собственного действия, собственного мнения. Иногда даже не споря с явным и опасным бредом, который излагал я. В том, что касается жизненной философии. Но при этом был всегда конкретен в каких-то важных повседневных вещах, включая творчество.

— Ты когда-нибудь представлял себе, как сложилась бы жизнь, если б ты не был сыном Валерия Фокина?

— Я для себя очень четко понимаю: невероятное везение. В таких случаях есть два пути. Первый: отодвинуть свою семью, отодвинуть отца, изменить фамилию, всего добиваться самому. С нуля. Второй: принять весь тот багаж, который по счастливой случайности дан при вступлении в жизнь, но нести за него ответственность. И помнить, что с тебя другой спрос. Раз мне многое дано, я должен этот аванс употребить на благо — ​не только свое. И это как раз одна из тех причин, по которым я сижу и пишу.

— Полагаешь, человеческая природа неизменна или изменима?

— Изменима, безусловно! Хотя расизм, шовинизм, ксенофобия, радикальный патриотизм — ​детища палеолита, и это все у нас в крови… Но за тысячу лет человек изменился. Ярчайший пример — ​политкорректность, слово, вызывающее в России оторопь. Хотя за счет прививок терпимости еще в школе, правильной работы социальных институтов мы можем избавиться от этих призраков, переосмыслить себя и свое место в мире.

— Когда ты последний раз плакал?

— Год и 18 дней назад. Я увидел в интернете в годовщину 11 сентября фотографию столпов света, который зажигают на берегу Гудзона.

— У вас с отцом откровенный диалог?

— Абсолютно. Все, что отец думает художественно, для меня сегодня крайне важно и на первом месте.

— У вас единая политическая позиция?

— Диаметрально противоположная. Это по умолчанию понятно, мы об этом не разговариваем.

Фото: Виктория Одиссонова / «Новая»

— Он интересуется твоим взглядом на современную историю?

— Иногда. И по каким-то конкретным вопросам. Я полагаю, это не очень правильно, потому что нужно идти от общего к частному, понимать, что не так с системой в целом.

— И что не так, с твоей точки зрения?

— В государстве? Россия глубоко несовременная страна, она не просто отстает от мира, она идет в другом направлении. И технологии тут вторичны, первичны социальное развитие и гражданские права. Насколько высокотехнологичен Китай, но он становится по сути цифровизированным концлагерем с элементами Кафки, Оруэлла и Хаксли. Кстати, нам сейчас опасно бросаться в цифровизацию, потому что прогресс тут помогает не демократии, а как раз гибридным режимам, имитирующим частично демократию, частично авторитаризм.

Есть книга Норта (лауреата Нобелевской премии по экономике), Уоллиса и Вайнгаста «Насилие и социальные порядки». Там речь о трех главных условиях, благодаря которым можно перейти из состояния «естественного государства» к современному политически и экономически успешному обществу. Первое — ​наличие влиятельных общественных организаций, не связанных с личностью их лидера, второе — ​централизация насилия под контролем исполнительной власти. И третье — ​элиты пишут законы для всех и сами их соблюдают.

Авторы книги полагают, что к началу 2000-х в России складывалась ситуация, в которой все эти условия начинали медленно выполняться. Но пришли люди с идеей авторитарной модернизации и все это погубили. Но авторитарная модернизация — ​миф в политологии, ошибочная устаревшая концепция. В результате мы имеем то, что имеем. И нас еще ждет тяжелая борьба: усиление роли национальных государств, антиглобализм, национализм, доходящий до оголтелых стадий. Конфликт нового глобального мира, в котором главная ценность — ​человек и его права, и старого мира с границами, государствами, где человека бросают на амбразуру ради куска земли. Геополитика — ​тоже устаревшая, токсичная концепция, которой еще продолжают мыслить во всем мире. И самое обидное, что будет потеряно огромное количество времени. Но это все обречено на поражение. Потому что только гуманизм — ​это о людях, это работает, и это эффективно.

— Друзья есть у тебя?

— Есть. Я надеюсь!

— Ну и о чем сегодня говорят «русские мальчики, сойдясь на час в трактире»?

— Разные мальчики говорят на разные темы. Это как раз самое интересное. Некоторые о творчестве. Некоторые о политике. Некоторые о предпринимательстве и интернет-технологиях. Некоторые про девочек, тоже нормально.

— Ну еще бы! В твоем романе важную роль играет Сеть. Как изменилась, на твой взгляд, жизнь людей с ее появлением?

— Она стала более насыщенной. Ежедневно происходит эмоциональное подключение человека к глобальным событиям. Когда у тебя есть собственная сеть друзей в мире и ты видишь происходящее в разных странах их глазами. Работа интернета в этом направлении — ​шаг вперед, к более гуманному человечеству.

— Но я вижу, ты сам не испытываешь никакой тяги писать в Сети.

— Да, и меня за это постоянно ругают мои издатели.

— Чего ты не сделаешь ни при каких обстоятельствах?

— Могу сказать, чего бы я не хотел сделать ни при каких обстоятельствах. Не хотел бы предать то, что для меня важно. Это может выглядеть по-разному — ​например, улыбнуться и промолчать в компании, где обсуждается что-то, вызывающее подлинное отвращение. Исказить душу — ​самое страшное.

— Писательство что для тебя значит?

— Мне нравится работать с текстом. И вот это ощущение, что то, что я делаю правильно, я ни в коем случае не хотел бы потерять

— Твои любимые поэты?

— Мильтон, Блейк, Мандельштам, Георгий Иванов…

— Ты когда-нибудь зарабатывал деньги?

— Да, но я никогда не был в безвыходной ситуации. Не был в бедности или на грани ее. Но я очень хорошо знаю, что я этого не знаю. Понимаю, что огромный пласт тяжелого жизненного опыта прошел мимо меня, отдаю себе в этом отчет.

— Ты драться умеешь?

— Да. Даже стрелять умею. Мне нравилось стрелять, меня привлекало огнестрельное оружие, я ездил в тир каждую неделю в школе, учился стрелять с разных рук, с разных позиций, Там у нас висел шикарный плакат: «Всегда помните: объем мускулов не влияет на скорость полета пули»!

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera