×
Колумнисты

Два колеса

Моя жизнь на велосипеде от Хрущева до Трампа

Этот материал вышел в № 130 от 23 ноября 2018
ЧитатьЧитать номер
Общество

Александр Генисведущий рубрики

1
 
Петр Саруханов / «Новая газета»

1

Отец никогда мне особо не докучал, ибо занимался моим воспитанием спустя рукава и редко. Пить, курить и ругаться я научился сам, читать книжки у нас умели все, а политической грамотой с нами делилась Би-би-си. Но в одном отец был тверд: я должен был освоить велосипед еще до того, как пойду в школу.

— Почему?

Считалось само собой разумеющимся, что велосипед, пока я не дорасту до водки, спасет меня от той судьбы книжника в очках-аквариумах, которой избежал и сам отец, и мой спортивный старший брат, впавший в другую крайность и ставший двоечником.

Велосипед подразумевал свободу — передвижения и вообще. Он раздвигал границы дачного мира на две железнодорожные станции в одну сторону и без конца — в другую. Но главное — велосипед, как дворовый футбол, где мне ничего не светило, обнажал подростковую вирильность, с которой постоянно боролась бабушка, обучавшая меня вышивать букеты нитками мулине. Короче, отец бесповоротно включил в обряд инициации велосипед, конечно, двухколесный, а не младенческий о трех колесах.

Кошмар заключался в том, что я никак не мог поверить в машину, не умевшую стоять на двух колесах, но умудрявшуюся ездить, стоило мне на нее водрузиться. Я сразу узнал этот парадокс, услышав о квантовой механике с ее влиянием экспериментатора на исход эксперимента. Но тогда мне было не до того. Пока отец бежал рядом, держась за седло, я наслаждался ездой. Но стоило ему отпустить меня на волю, я валился набок. Отец утирал мою кровь и мои же слезы и повторял урок, который я выучил наизусть. Между теорией и практикой, однако, простиралась пропасть. Ее надо было пересечь за один раз, ни секунды не раздумывая, потому что велосипед не терпел сомнения и промедления, трактуя остановку как капитуляцию перед законом всемирного тяготения. Не желая сдаваться, мы (я) мужественно продолжали упражнение в падении, пока отец не отправлялся по своим взрослым делам — пить коньяк, играть в преферанс или читать «Братьев Карамазовых».

С утра все начиналось заново и так же бесплодно — до тех пор, пока к нам не приехал Хрущев. Он поселился на той же улице, что и мы, на мраморной даче. До войны она принадлежала латышскому газетному магнату, а после нее — народу, которым и был Хрущев. В белых штанах с мотней, он стоял в открытой белой «Чайке» и махал нам белой панамой. Лысый, как Цезарь, он справлял персональный триумф. Искоренив языческий праздник Лиго и превратив православный собор в планетарий, Хрущев в том году победил сразу две религии и жаждал отдыха на нежарком Рижском взморье.

По обеим сторонам неширокой приморской улицы Юрас стояли прохожие и выказывали свой энтузиазм, забрасывая вождя цветами, в основном — левкоями (дешевые и без колючек). Когда восторг утих и Хрущев скрылся за воротами прибрежной виллы, мы с отцом вышли на ежедневную муку. Но на этот раз все было по-другому: я катил по еще не убранным цветам. Видимо, меня подхватила остаточная волна казенного ликования, и, вместо того чтобы свалиться, когда отец отпустил седло, я понесся вперед, будто крылья державы меня подняли и не бросили.

В то мгновение, не занявшее и секунды, свершилась таинственная перемена: я стал другим, научившись не падать. Этот опыт объяснял суть всякого истинного знания, растворенного и неотделимого. Как просветление Будды, искусство балансировать на двух колесах стало моим навсегда — его нельзя отнять или забыть. Что бы ни случилось, я никогда не смогу разучиться кататься на велосипеде. С тех пор уже 60 лет я с ним не расставался.

2

У Беккета всегда болели ноги. Зубы у него тоже болели, но ноги больше. Кроме того, не было писателя, который бы смотрел на мир так мрачно и писал об этом так смешно:

— Я чувствовал себя, как больной раком в приемной у дантиста.

Не удивительно, что его герои нетвердо стоят на ногах: земля тянет вниз, небо — вверх. Растянутый между ними, как на дыбе, он с трудом встает с карачек. Исконный дуализм человеческой природы лишает сил и мешает сдаться. Нагляднее всех это изобразил скульптор Джакометти.

Я не знал, что они дружили, но догадался, впервые увидев «Человека шагающего». На солнечной террасе музея в Ницце стоял бронзовый мужчина такой худобы, что он почти не отличался от резкой тени, которую отбрасывала на белый мрамор фигура. Казавшаяся двумерной, она была лишена тела. Вместо него мастер изобразил дух, порыв и даже ветер, который мешает идти вперед. Я принял точно такую позу и понял, почему она мучительная. Человек уже шагнул вперед, хотя еще не сдвинулся с места. Ему мешает сильный ветер, но враждебный напор стихии помогает и устоять на ногах. Сопротивление среды — условие победы или хотя бы надежды на нее. Вновь встретив эту философскую скульптуру на выставке в Нью-Йорке, я подумал о Сенцове и даже написал ему об этом. У них и с Беккетом нашлось бы о чем поговорить, или — помолчать. Но речь о другом.

Беккет изобразил толпу колченогих персонажей, которым дал передышку, посадив на велосипед. Пожалуй, единственный образ счастья во всем его каноне — кентавр, удачно объединивший дух с механическим телом. Об этом говорит Моллой, один из главных хромающих героев в моем любимом романе: «Хотя я и был калекой, на велосипеде я ездил вполне сносно».

Эта простая машина, намекает Беккет, предпочитавший аскетические и очевидные символы, — помогала ему держаться прямо. И действительно, велосипед поднимает ездока над всеми, позволяя глядеть поверх машин и голов. С велосипеда дальше видно. Садясь в седло, меняешься сам. Водитель зависит от машины: ее нужно кормить и нельзя, как маленькую, оставлять без присмотра. Пеший обречен идти в толпе. Но всадник — аристократ дороги. Крутить педали, если у вас нет тандема, одинокое занятие, даже по телефону говорить трудно. Предоставленный самому себе, велосипедист, как мушкетер, меньше зависит от навязанных другим правил — включая дорожные. Поэтому в городе два колеса лучше четырех, ибо велосипед ужом обходит пробку.

Так велосипед стал ответом прогрессу. Он возвращает нас на ту ступень эволюции, где техника, еще не разминувшаяся с человеком, зафиксировала наш паритет с механизмом: двухколесное — двуногим. Найдя компромисс, XXI век молится на велосипед, видя в нем панацею от удушья. И это придает велосипеду не только психологическое и экологическое измерение, но и моральный вектор.

Сегодня мир учится решать метафизические проблемы техническими средствами. Когда один сумасшедший сжег американский флаг в знак протеста уже не помню против чего, многие потребовали принять поправку к конституции, наделяющую звездно-полосатый стяг сакральным смыслом и мистическим значением. Для этого нужно было добиться одобрения на референдуме во всех 50 штатах. Но вместо того чтобы начинать многолетний и дорогостоящий процесс, американская промышленность выпустила несгораемый флаг, и вопрос оказался исчерпанным.

3

Лучшая часть моей жизни прошла на велосипеде, пока я не догадался, что она действительно прошла.

На велосипеде, как на войне, согласно Хемингуэю, надо всегда помнить о рельефе. Это относится и к велосипедисту. Справедливая машина, велосипед учит расплачиваться за счастье спуска трудом подъема. С годами первая часть уравнения стала меня радовать меньше, чем вторая — пугать. Я знаю слово на «с», которое связано с угрюмым изъяном характера, отравляющим праздник страхом похмелья, но не назову его, чтоб не накликать.

Так или иначе, после вмешательства в мою личную жизнь врачей, включая хирурга, я ездил только по плоской дороге, что обидно ограничивает свободу и фантазию. Но тут в мой гараж вошел четвертый, самый дорогой и красивый велосипед, прозванный «Теслой двухколесных». Лучшее в нем была универсальная теперь приставка «э».

Я полюбил его, как Ленин электрификацию, причем за то же. Спрятанный в никелированном теле электрический моторчик неназойливо, почти незаметно вернул мне молодость. Компенсируя лишние усилия, он разгладил рельеф, как скатерть. Педали нужно крутить по-прежнему, но теперь мой путь исключает необходимость ехать в гору. Я всегда считал, что только велосипед знает меру прогрессу, помогая человеку, а не заменяя его…

— А при чем тут Трамп? — перебила меня жена, дослушав до этого места.

— Это — тот самый редкий случай, когда Трамп абсолютно ни при чем, — ответил я, — разве что для галочки.

Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera