Колумнисты

Введение в Украину

Святочная история

Этот материал вышел в № 144 от 26 декабря 2018
ЧитатьЧитать номер
Культура

Александр Генисведущий рубрики

11
 
Петр Саруханов / «Новая газета»

1

Даже тогда, когда Рождество считалось буржуазным пережитком и атрибутом старушечьей веры, даже тогда, когда (рассказывал отец) елка была под государственным запретом, даже тогда, когда (это уже я помню сам) дружинники вылавливали студентов в церквях, все читали лучшую — наравне со Скруджем Диккенса — святочную историю «Ночь перед Рождеством» в переводе с гоголевского наречия на язык детства. С нее для всех начинался Гоголь.

Очарование «Ночи» состоит еще и в том, что она укладывается в классическую схему. В самую важную ночь в году герой встречается с чертом, путешествует по небу, посещает ад, возвращается в рай и с помощью чуда получает высшую награду: семейное счастье, достаточно, впрочем, земное, чтобы обойтись без рождественских превращений.

Сам я со святочными историями встретился вплотную, когда работал метранпажем в старинной эмигрантской газете «Новое русское слово». Накануне праздников мне приходилось верстать специально написанные для этой цели рассказы, дошедшие до газеты еще из дореволюционной прессы. Одни и те же опусы — слезливые, но со счастливым концом — перепечатывались из года в год, и никто не жаловался. Престарелые «насельники» старческих домов сразу забывали, что читали, остальные быстро умилялись и переходили к кроссворду, который в «НРС» звался «крестословицей».

К Гоголю, однако, это отношения не имеет. Его «Ночь» вышла из берегов бесконечно популярного и беспредельно затасканного календарного жанра. Как все наши классики, он перестарался. Так, Пушкин в «Капитанской дочке» расширил историческую повесть до романа воспитания с пиитическим, а не только нравственным уроком. Лермонтов, чей «Герой нашего времени» по-французски печатался в журнале Дюма «Мушкетер», превратил приключенческую историю в экзотическом пейзаже (Белинский считал, что на манер Фенимора Купера) в телескопический роман, из которого выросла отечественная психологическая проза. Ну и, конечно, толстовская книга про адюльтер, как у Мопассана, стала (по мнению Шпенглера) последним гениальным романом умирающей западной культуры.

С Гоголем вышло еще круче. К святочной сказке он присовокупил целую литературную страну — Украину, которую мы открываем вместе с этой книгой, чтобы прочесть — желательно на праздники — в конце первого же абзаца: «Через трубу одной хаты клубами повалился дым и пошел тучею по небу, и вместе с дымом поднялась ведьма верхом на метле».

2

— Когда я хочу, чтобы мне приснился настоящий кошмар, я представляю себе Гоголя, — писал его страстный поклонник, — строчащего на малороссийском том за томом «Диканьки» и «Миргорода» — о призраках, которые бродят по берегу Днепра, водевильных евреях и лихих казаках.

Я понимаю Набокова. Считая, что национальными бывают только промыслы, он верил в универсального читателя, живущего всюду и нигде. Собственно, он сам таким был. Его английская проза напрочь лишена национальных признаков, которые обычно отличают австралийского писателя от канадского и британского от американского. Русская, впрочем, тоже.

Но мне ранние повести Гоголя дороже «петербургских». Расширить державные владения за счет новой книжной страны — редчайший дар для словесности. Как Скотт — Шотландию, как Киплинг — Индию, как Доде — Прованс, Гоголь ввел свою родину и в нашу, и в мировую литературу, отчего обе стали лучше и больше.

«Ночь перед Рождеством» представляет всю Украину одной Диканькой, но это неудивительно. Выбранное Гоголем село — центр космоса, вокруг которого пляшут звезды. У Диканьки, как у планеты, есть своя луна, пока ее не украл черт. И живет в ней красавица, лучше которой нет «и по ту сторону Диканьки, и по эту» (привет Ноздреву: до забора мое, и за забором мое).

Собственно, Диканька — причина и смысл всего рассказа. Интрига с черевичками выполняет лишь служебную роль — как подвески королевы в «Трех мушкетерах». И те, и другие ничего не меняют, они нужны, чтобы пустить повествование в ход, позволив попутно любоваться задником — малороссийскими декорациями. У Гоголя они выписаны с дотошной точностью и восхитительными подробностями. Если Оксана жеманится перед зеркалом, то автор обязательно уточнит, что оно было в «оловянных рамках».

Дело в том, что Гоголь сотворил Диканьку конкретной и символической сразу. Она простирается между телом и духом. На одном полюсе шинок, откуда «выходят на четвереньках», на другом — церковь, где «было слышно, как козак Свебыгуз клал поклоны». Будничная жизнь перетекает в праздничную, и граница между обыденным и сверхъестественным совсем дырявая. Черт здесь всегда рядом, иногда за спиной, но это — маломощный бес. С одной стороны, он справляется с природой — крадет Луну и вызывает метель, но с другой — хилый франт, как всякий «немец», он не может ни наказать, ни перехитрить кузнеца, вооруженного как физической, так и духовной силой.

При этом Вакула — чисто сказочный герой, вроде Ивана-дурака. Его наивность — залог победы. Попав в Петербург, он, опрощая все ему незнакомое, интересуется, правда ли цари «едят только мед и сало», и замечает «вошедших дам в атласных платьях с длинными хвостами».

Эти «хвосты», кстати, напоминающие о черте, спрятанном в кармане, служат разоблачающей приметой Петербурга, пышной и пугающей страны соблазна. Не только Вакула пялится на город, но и тот на него: «Ему казалось, что все дома устремили на него свои бесчисленные огненные очи». Увидеть — как выяснит Хома Брут в «Вие» — значит одолеть.

Поэтому кузнец так торопится в Диканьку. По сравнению со столицей она кажется раем, другими словами — домом. Главная ее черта — семейственность. Здесь всё родное и все родичи, даже скотина: «Две пары дюжих волов мычали, когда завидывали шедшую куму-корову или дядю — толстого быка».

Свернувшись в клубок, Диканька с ее пригожими девками и разбитными парубками, суетливым чертом и похотливой ведьмой, сварливыми бабами и их ленивыми мужьями, с жадной шинкаркой и трусливым кумом, дерущимся с женой «только по утрам», составляют гармоничный, самодостаточный мир — одновременно свой и чужой.

3

Однажды я спросил у Довлатова, как изобразить на письме акцент.

— Достаточно персонажу один раз сказать «палто», — ответил Сергей, — и читатель уже не забудет, что тот грузин.

Примерно так и поступал Гоголь в «Ночи перед Рождеством». В отличие от региональных авторов, которые и в его время сочиняли этнографические романы, повести и пьесы, Гоголь практически не пользуется, собственно, украинскими словами. Лишь в самом конце будто вместо подписи он приводит на мове фразу бабы, пугающей дитя чертом, которого намалевал по памяти кузнец: «Он бачь яка кака намалевана!» В остальном тексте Гоголь столь деликатно вводит украинизмы, что мы их почти не замечаем, но именно что «почти».

Язык Гоголя — неоспоримо русский, но с акцентом, и это делает его неотразимым. Посторонний говор мерцает в тексте, иногда просвечивая сквозь него очаровательно неуклюжим оборотом: «дергало идти на перекор», «расцеловать так приятно засмеявшееся лицо», «отломать с досады бока». Все понятно, но мы ни на миг не забудем, что находимся в другой — причем волшебной — стране, где «просто черта» встретить легче, чем «губернского стряпчего».

В эту страну трудно не влюбиться. Рождественская Диканька — теплый мир посреди холодного. И тем жарче веселье, чем крепче мороз, разжигающий аппетит. В первую очередь — это сытый край, где все вертится вокруг застолья. Знаменитая гоголевская еда — знакомая и лакомая, но и она, как его же русский язык, сохраняет легкий привкус экзотики. Ведь прейскурант прозы Гоголя — сугубо украинский: поляницы, гречаники, колбасы, мак на огороде, варенуха на шафране и борщ из миски, расписанной Вакулой.

Украинское меню бродит по всем повестям молодого Гоголя, но именно в святочной истории мы встречаем раблезианского идола обжорства Пузатого Пацюка. То ли толстый бес, то ли могучий покровитель Диканьки, он олицетворяет сказочный идеал — вкусную жизнь без труда: «Вареник выплеснул из миски, шлепнулся в сметану, перевернулся на другую сторону, подскочил вверх и как раз попал ему в рот. На себя только принимал он труд жевать и проглатывать».

Вареник, катающийся в сметане, как сыр в масле, — наглядный образ ленивого счастья, который отпечатался в сознании русского читателя, вселив легкую зависть и тихую симпатию к Украине.

Казалось, что навсегда.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera