Сюжеты

Алла Боссарт достойна романа

В любом смысле

Этот материал вышел в № 36 от 3 апреля 2019
ЧитатьЧитать номер
Культура

Юрий РостНовая газета

5
 
Фото: Анвар Галеев / ТАСС

Она и впадала в них, поскольку безусловно женщина. Был у нее (и остается) блистательный роман с журналистикой.

Очерки Аллы Борисовны, написанные нетривиальным умом и русским языком, достойным того, чтобы его в качестве примера чистоты, изысканности и образности изучали в литературном институте, поквартировав в газетах, собрались под обложками книг, которые воспринимаются, как художественная хроника нашей жизни. А есть еще и просто романы и рассказы. Дело в том, что Алла Боссарт замечательный современный писатель, где бы ни были напечатаны ее слова — на компьютерном экране, газетной полосе или в книжных томах.

Ну, казалось бы и пиши себе прозой, раз она так хороша. Так нет! Она и со стихами завела роман. И, не сомневайтесь, опять счастливый.
Эта женщина достойна и стихов.

  • Юрий Рост, «Новая»

***

Нас берегли. Мы знали — смерти нет.
Слыхали — кто-то умер от удара,
как старый граф Ростов, но он же — старый,
над Петей плакали, но то ведь — на войне.
Война же кончилась. Теперь всегда — рассвет,
весна, оркестры, яблони, пуанты,
вернулись молодые лейтенанты,
не плачь, мой чижик, смерти больше нет.
Летели дни — салютные огни,
и, в то же время, длинные, как реки…
Конечно, жили во дворе калеки —
наш дворник Гриша без одной ноги;
одутловат, как следует слепцу,
заколки Толик мастерил в своей артели…
А дни, счастливые, как бабочки, летели,
неся бессмертья желтую пыльцу.
Идея бесконечности близка
любой козявке на пороге жизни,
и всяк себе казался семижильным,
спросонья насосавшись молока.
Как пробу секса, ты запоминал
день первых похорон… Игрок, гуляка —
дед открывал отсчет. Братишка плакал,
и тоже ничего не понимал.
А я следила, как сгущалась мгла,
прозрачный воздух замутивши кратко,
как будто дедушкина катаракта
отдельно от него не умерла.
С годами смерть мне сделалась родня —
пошарит в холодильнике, закурит,
по корешкам пройдется: «Ишь, в натуре,
гляди-ка, сколько пишут про меня…»
Она росла, распространяя скуку,
и в сон, и между строчек пролезая…
— Про что роман? Небось, опять про заек? —
так надо мной глумилась эта сука.
Она теперь хозяйка, я — жилец,
хожу по стенке, сплю несмело с краю
и помню, что от жизни — умирают,
как написал веселый Ежи Лец.
Слежу за неприметной струйкой дней
в окошко баньки, сука, с пауками,
сижу там и читаю Мураками…
но точно знаю: Гоголь поглавней.

***

Бегал тут, говорят, кучерявый, зубастый и малорослый,
скорей уродливый, говорят, чем красивый,
но девки, говорят, обмирали, и, покрытые коростой
дорожной пыли, пятки свои размыкали,
а потом и колени, и бедра, и сдавленно мычали…
И в их убогой доле это набиралось курсивом.

Чем брал он их, кроме того, что — барин,
вернее, барчук, с зенками неожиданно голубыми?
Ну, пусть бы дуры в испарине, как после бани.
А другие — бледноплечие бальзаковские чертовки,
искушенные в речи и другой французской трактовке?
Отчего эти-то становились — тёлки вдруг и рабыни?

В глазах, говорят, цвела и осыпалась электросварка…
но дело не в этом. Еще там, под окалиной, тлела
ангель…(зачеркнуто) дьявольская лоция, где кроваво
отмечен путь птиц, гад морских, людей и песчинок,
трущихся острыми гранями, и по этой причине
поющих спиричуэлс, как негритянки, поющие голосом тела.

Ранение, проникающее в печень космоса. Ожог и алость.
Знание дьявола, оно же — архангельская труба,
возвещающая приход Анчара в ботанический атлас.
Плюс, конечно, длинный масонский коготь.
Плюс отблеск веселой смерти сквозь ночную курчавую копоть…
Все это, говорят, как-то связано с его успехом у баб.

ИКАРИЙСКИЕ ИГРЫ

когда я работал в цирке
начинал свои байки папа
в цирке он никогда не работал
а вот я — да
я работала икарийские игры
где была нижней
знаете что такое нижний
это самый сильный и терпеливый
и его дурацкая сила
направлена на то
чтобы подставить спину плечи
руки ноги и голову
тем кто летает над ним
и чей полет трибуны встречают
изумленным ах!
и провожают
бешеными аплодисментами
нескончаемыми как прибой
мои товарищи
отталкиваясь от меня
взлетали высоко-высоко
рассекали воздух как ласточки
делали двойное сальто
а самые безжалостные
даже тройное
в этом случае надо стартовать
с особой силой
и приходить мне на плечи
а это ведь очень больно
но меня никто не жалел
меня даже не замечали
ко мне привыкли
как привыкают к надежному батуту
я восхищалась легкостью
с какой они улетают вверх
это я я их подкинула
хотелось мне крикнуть
без меня они вряд ли
так чистенько вознеслись бы в самое небо
и вот что я вам скажу
никто из нас не догадывался
и даже не думал
что я-то я тоже
могла бы летать не хуже чем они
а может и лучше
и когда это пришло в мою в голову
в голову на которую
всем своим весом
усиленным скоростью
до сих пор приходили они все
все эти икары
я повернулась и ушла с арены
чего по правде говоря
никто не заметил
как всегда

5 МАРТА

Мне исполнялось целых четыре года,
в ту весну пятьдесят третьего.
Помню, как дед выходил на свободу,
в марте или апреле… Мы его встретили
в солнечном дворе тюрьмы,
или, скорее, рядом.
Вот тут, значит, стоим мы,
а тут — дедушка со своим виноватым взглядом.

Я всегда любила весну — с теткой, распятой
в открытом окне и трущей стекло газетой;
с ручьями вдоль тротуара Пятой
Тверской-Ямской, и можно ходить раздетой…

Сугробы, враз почернев, растаяли,
и дед опять гулял со мной на Миусах,
потому что помер какой-то Сталин,
а усатые мне нравились даже больше безусых…

Все это нам было не по уму.
Папа служил еще, кажется, в Гомеле.
Понимал ли он тогда, что к чему?
А многие до сих пор ничего не поняли.

ЖИЗНЬ В УМЕ

Я была плохая девочка, ужасная грубиянка,
на уроках смеялась, залезала под парту,
где читала Диккенса или Бианки,
учила подружек курить и играть в карты.
И меня посадили к хорошей девочке Ире,
чтоб она положительно на меня влияла.
Вскоре мы с ней вместе в кустах курили
и тайком читали роман Куприна «Яма».
Между тем, я училась не так уж и плохо,
до сих пор легко управляюсь с числами.
С той поры (жизнь в уме) пролетела эпоха,
и давно уже на руки выданы чистыми
трехпудовая шуба на жарком ватине,
двор в Столешникове, поцелуи лиловые,
простыня и посуда на съемной квартире,
объясненья кровавые и многословные,
как поминки, гудящие, бестолковые проводы
в голых стенах без мебели, непоправимые —
стукачи незаметные, жены суровые,
дьякон Миша, поющий в обнимку с раввинами…
Получи, распишись: это роды безмужние,
это смерть терпеливая курит в печали,
это свадьбы дурацкие, дружбы ненужные,
это маленький храм, где нас тихо венчали.
Получи-распишись за стеклянное крошево,
пойло «три топора», плач над мятыми латами…
Ах, у девочек столько скопилось хорошего,
несмотря на аборты и шашни с женатыми…

***

В деревеньке моей Фирсановке,
где сдают углы по рублю,
верю радиву сарафанному
да дрова по утрам рублю.
Здесь у нас ни тепло, ни холодно,
без особых примет наш люд,
временами бывает голодно —
коли неурожай нашлют.
Смотрят дружка на дружку искоса,
запираются на засов,
но дается любому Истина,
кто пропился до плинтусов.
За окошком — не так, чтоб дождичек, —
серый сумрак, сырая мгла,
здесь легко берутся за ножичек —
без вражды, без нужды, без зла.
Гобеленчик висит с оленями,
дом припахивает козлом,
псы, как волки, без роду-племени,
на цепи — считай, повезло…
До чего ж люблю тебя, родина,
как дворняжка в твоей петле!
Лишь в тебе хочу быть схоронена,
чтобы крупной росла смородина
на моем тепле.

***

Я расскажу вам, как умирают собаки.
Они прячутся там, где не слышно шагов, свиста и речи,
на пустыре, в лопухах, где помойные баки,
закрывают глаза и уши, чтоб ничто не мешало готовиться к встрече.
Собачий бог — вылитый хозяин, но светлее и чище,
от него не пахнет табаком и водкой,
исключительно колбасой и другою небесной пищей,
и весенней землей, и песком, и перевернутой лодкой,
что сохнет на берегу среди водорослей и потрохов.
И пес, закрыв глаза, ждет и молится, как умеет,
прости меня Бог, за то, что нет у меня толковых грехов,
и мне даже покаяться не в чем, а лапы немеют,
и пусть мой самый любимый на этой земле двуногий
не очень страдает, пошли ему, Бог, второго,
а потом еще многих и многих.
А я устал. Где твоя лунная, как сало, дорога?
И он уходит по этой дороге, жемчужной, как окорок.
А ты находишь его наутро, твердого, будто полешко,
и закапываешь под кленом или где-нибудь около…
Может, так оно и полегше.
Но мой ангел умер у меня на руках,
и наутро я выпила как воду бутылку виски и еще коньяка
и почти умерла. Но он прислал замену —
ушастого, теплого, с глазами без зрачков, как черешни.
И я все боялась — а вдруг это измена?
Но мои вдовые друзья женятся, и ничего, и безгрешны.

ВОВРАЩЕНИЕ В И.

Зачем я бежала из этого города, слепая от слез,
куда глаза, сломя голову, загнав трех ослов,
в провинции, далёко от моря, дура, свила гнездо,
ждала, что добро, наконец, поборет одинокое зло,
но что бык добра на этой арене против убойных бригад?
Как против Вронского — старик Каренин (не старик, но тоже рогат)…
Итак, Итака (город). Жгучие мифы слева в прохладной груди,
словно ангел, выходит из миквы, белее ста афродит,
в тысячах уличных капилляров тягучий ветхозаветный азарт,
вечная солнечная соляра кипит и тащит его назад,
я же, на мелководье иссохнув, вдали от белого с голубым,
сном изорванная кессонным, пробкой вылетев из глубин,
бреду, не разбирая дороги, но кажется, что вперед,
хотя в этом состоянии грогги мой компас, конечно, врет,
эй, мне — туда, где лев с золоченой холкой обходит рыночные ряды,
на шее у него — маки, в паху — наколка в виде синей звезды,
там время — материальное тело, плотное, как столетний «шираз»…
Простите меня, но я бы хотела попробовать еще раз.

***

В электричке цыганята песню сирую поют
их ни чуточки не жалко хоть и жалостно поют
и тем более про маму про любимую поют
а глазенки-то стреляют сколько тетеньки дают
деревенские старухи первым делом подают
а вот крашеные девки редко-редко подают
толстопузые придурки — те и вовсе не дают
а менты еще обчистят да по шее насуют
вон очкастая сучара отвернулась не глядит
на хера ей окуляры коли дура не глядит
ходишь-ходишь по вагонам а никто и не глядит.

— А слыхала, у барона есть приборчик, что следит?
— Это как же, интересно, и за нами, что ль, следит?
— Побожуся!
— Побожися!
— Вот ей-богу, что следит!
— Аж до самого Можайска?
— Это Колька где сидит?

Цыганята брат с сестрою дуют прямо по путям
чтоб успеть на встречный поезд и про маму петь людям
гонит их барон стоглазый по краям и областям
надо выразить пожалуй возмущение властям.

***

Плывет сияющая рыба,
подолом плещет, как испанка,
нам не слыхать ее бельканто,
а между тем, она поет.
У ней в фарватере Карибы,
у ней на горизонте Куба,
ее негроидные губы
беззвучно просятся в полет.
Она в струе златой лазури,
ее колышет бесконечность,
рудиментарная конечность —
ее грудные плавники.
Она не может, как косуля,
ей не дано, как альбатросу,
но ей завидуют матросы,
хотя они и моряки.
Матросы плавать не умеют —
без корабля они потонут.
А рыба может без мотора
и парусов лететь вперед.
Она парит воздушным змеем,
вода ей небо заменяет,
она себе не изменяет —
вот почему она поет!

***

Ах, если б у меня была гитара,
меня бы научили трем аккордам,
и я бы сочинила много песен
о том, о сем, о дружбе и страстях…
А так я стала тенью аватара,
бессильной тенью, комментам покорной,
когда-то свежий мозг покрыла плесень,
и треснуло либидо в трех местах.
О, я бы пела авторскую песню,
и голос мой, бесполый контртенор,
пленял и завораживал пространство,
и у костра сидел бы старый друг…
А так я жду, когда либидо треснет
в четвертом месте, и, навек потерян,
последний друг из виртуальных странствий
уж не вернется к нашему костру.
Ах, если б у меня была гитара,
я чижиком сидела бы на ветке
и круглым глазом зажигала искру
в рассыпчатом нехоженом снегу.
И горькие обиды не глотала,
и не лежала б скрюченной креветкой
одна, в слезах, и позитивный дискурс
к жилью меня бы вывел сквозь пургу.

P.S.

Редакция поздравляет любимого друга и соратника с днем рождения.

Теги:
боссарт

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera