Комментарии

Хроники Республики и Вандеи

Почему на знаменитой картине Делакруа «Свобода, ведущая народ» горит Париж?

Фото: EPA

Этот материал вышел в № 42 от 17 апреля 2019
ЧитатьЧитать номер
Культура

Максим Канторписатель, художник, философ

4
 

Готика — это не стиль; готика никогда не кончалась: соборы строились по 800–900 лет, соборы сгорали дотла и отстраивались заново. Соборы бомбили и взрывали. И снова возводили. Готика — это образ самовоспроизведения Европы, ее воли к жизни. Готика — это сила городов, ибо соборы возводились решением городской коммуны и были общим делом сограждан.

Соборы — это не только памятники религии. Готика — это образ республики, потому что соборы воплощают прямую спину городов и единую волю общества. Готика — это сама Европа, и сегодня, когда сгорел собор Парижской Богоматери, кажется, что Европе пришел конец.

Ничего более символического со времен 11 сентября 2001 года в мире не случалось. Уже прозвучало: закончилась европейская цивилизация.

Трудно не поставить пожар Нотр-Дама в череду событий, разрушающих, опровергающих Европу. Все одно к одному: буйства «желтых жилетов», Брексит, брожения в Евросоюзе. А теперь рухнул шпиль великого готического собора.

Нет, Европа не закончилась.

Готику в принципе нельзя разрушить: это самовоспроизводящийся организм. Как и республика, как и сама Европа, готика не бывает аутентичной — про заново отстроенный собор, как и про заново созданную республику, нельзя сказать «новодел» — это значит не понимать природу собора. Собор и республика строятся ежедневными усилиями, они всегда умирают, чтобы воскреснуть.

Европейскую идею республики жгли и топили много раз — но она живет.

1.

«Плот «Медузы», 1819, художник Теодор Жерико

В 1819 году французский художник Теодор Жерико пишет картину «Плот «Медузы». Сюжет известен — крушение фрегата «Медуза».

Вопреки существующим прочтениям, я трактую эту картину как символ гибели Французской революции.

Жерико был убежденным бонапартистом: вспомните его кавалергардов, идущих в атаку. В 1815 году Наполеон терпит поражение под Ватерлоо, и союзники отправляют его в смертное изгнание на остров Святой Елены.

Плот на картине — это и есть остров Св. Елены; а затонувший фрегат — Французская империя. Империя Наполеона представляла симбиоз прогрессивных законов и колониальных завоеваний, конституции и насилия, агрессии, сопровождающейся отменой крепостного права в захваченных областях.

Победители наполеоновской Франции — Пруссия, Британия и Россия — в лице «корсиканского чудовища» подавили даже воспоминание о той Французской революции, которая когда-то отменила Старый порядок (пользуясь выражением де Токвилля и Тэна). Повержена французская империя — но вместе с ней уничтожена и мечта об объединенной Европе с единой конституцией.

Затерянный в океане плот, безнадежный приют некогда величественного замысла — вот что написал Теодор Жерико. Жерико закончил картину в 1819-м — с 1815 года искал, как выразить отчаяние. Прошла реставрация Бурбонов, пафос революции и подвиги старой гвардии осмеяны — и вот художник написал Ватерлоо после разгрома:

вглядитесь, трупы на плоту лежат вповалку как на поле сражения.

Холст написан с точки зрения проигравших, мы стоим среди мертвых тел на выброшенном в океан плоту. У баррикады трупов есть главнокомандующий, мы видим лишь его спину, одинокий герой машет платком — это тот самый корсиканец, что приговорен умереть в океане.

Жерико написал реквием революции. Франция мечтала объединить мир; утопия потерпела крушение. Делакруа, младший товарищ Жерико, вспоминал, как потрясенный картиной учителя, он выбежал из мастерской художника и бросился бежать — бежал от переполнявших чувств. Куда бежал — неизвестно.

2.

Делакруа принято называть революционным художником, хотя это не соответствует действительности: Делакруа не любил революций.

Ненависть к республике передалась Делакруа генетически. Говорят, художник был биологическим сыном дипломата Талейрана, который революции ненавидел, — а официальным отцом художника считался министр иностранных дел Французской республики Шарль Делакруа, отправленный в почетную отставку, чтобы освободить кресло для реального отца своего отпрыска. Слухам верить обидно, не верить невозможно. Певец свободы (кто не знает картину «Свобода, ведущая народ»?) есть плоть от плоти беспринципного коллаборациониста, что присягал всякому режиму, лишь бы удержаться у власти, — это странно, но, если изучить холсты Делакруа, можно найти сходство с политикой Талейрана.

«Ладья Данте» Делакруа

Непосредственно после холста «Плот «Медузы» появляется картина Делакруа «Ладья Данте». Еще один затерянный в водной стихии челн, причем стихия, как и нижний план картины «Плот «Медузы», заполнена страдающими телами. Данте с Вергилием в восьмой песне Ада переплывают реку Стикс, в которой корчатся «гневливые» и «обиженные», — перед нами та же самая старая гвардия, что лежит, перебитая, на плоту Жерико. Сравните ракурсы тел — это те же самые персонажи. Данте/Делакруа проплывает поверх поверженных без сострадания, минует горящий адский город Дит (читай: сожженную империю) и удаляется прочь. «Они не стоят слов, взгляни, и мимо», — сказал флорентиец, но Данте имел в виду стяжателей и филистиров, Делакруа говорит иное. Если «Плот «Медузы» — это реквием революционной империи, то «Ладья Данте» оставляет бонапартизм в реке забвения.

В 1824 году Делакруа пишет очередную реплику на «Плот» Жерико — «Смерть Сарданапала». Ложе восточного тирана плывет по волнам разврата и насилия — рабы убивают наложниц и коней подле смертного одра повелителя, дабы царь умер вместе со своими игрушками. «Смерть Сарданапала» — описание правления Людовика XVIII, Бурбона, ознаменованного фривольными забавами. На сравнение европейской монархии с ассирийской сатрапией вдохновил Байрон: драму «Сарданапал» (1821 г.) читали все. Делакруа повторил мысль поэта: после крушения великих замыслов, объединяющих Европу, настало царство разврата.

«Смерть Сарданапала» Делакруа

Байрон мечтал расшевелить сонную Европу: был луддитом, обличал жадную Британию, сражался в Греции; мужество Байрона возбудило гражданственную риторику Делакруа (помимо «Смерти Сарданапала» см. холст «Резня на Хиосе»); однако в отличие от английского романтика Делакруа не склонен к брутальным проектам. Как и Талейран, художник взвешивает возможности и выбирает золотую середину. В главных холстах — вехи политической истории Франции: от республики — к империи; от империи — к монархии; от монархии — к конституционной монархии. Этому проекту посвящена следующая картина.

3.

«Свобода, ведущая народ» Делакруа

Великая революция и великая империя исчезли в океане истории, новая монархия оказалась жалкой — тоже утонула. Так возникает третья реплика Делакруа на «Плот «Медузы» — хрестоматийная картина «Свобода, ведущая народ», изображающая парижан на баррикаде. Принято считать это полотно символом революции. Перед нами баррикада 1830 года; власть Карла X, сменившего Людовика XVIII на престоле, — опрокинута.

Бурбонов прогнали! Снова видим плот, плывущий среди тел, — на сей раз это баррикада.

За баррикадой — зарево: горит Париж, горит старый порядок. Это ведь так символично. Полуобнаженная женщина, воплощение Франции, машет знаменем подобно несчастному на плоту «Медузы». Ее надежда имеет адрес: известно, кто идет на смену Бурбонам. Зритель заблуждается насчет пафоса произведения, перед нами лишь смена династий — свергнуты Бурбоны, трон перешел к Луи-Филиппу, представляющему Орлеанскую ветвь Валуа. Инсургенты на баррикаде не ратуют за народную власть, они сражаются за так называемую Хартию 1814 года при новом короле, то есть за конституционную монархию.

Чтобы не было сомнений в преданности художника династии Валуа, Делакруа в этом же году пишет «Битву при Нанси», вспоминает событие 1477 года. В этой битве пал Карл Х Бургундский, и огромное герцогство Бургундское переходит под корону Валуа. (Какая рифма: Карл Х Бургундский и Карл Х Бурбон пали к вящей славе Валуа.) Если не рассматривать полотно «Свобода, ведущая народ» вместе с «Битвой при Нанси», то смысл картины ускользает. Перед нами, несомненно, баррикада и революция — но своеобразные.

Какие политические взгляды у Делакруа? Скажут, он за свободу, поглядите: Свобода ведет народ. Но куда?

Вдохновителем Июльской революции 1830 года был Адольф Тьер, тот самый Тьер, который спустя 40 лет, в 1871 году, — расстреляет Парижскую коммуну. Именно Адольф Тьер дал путевку в жизнь Делакруа, написав отзыв о «Ладье Данте». Это был тот самый Адольф Тьер, которого называли «карлик-чудовище», и тот самый «король-груша» Луи-Филипп, на которого социалист Домье нарисовал сотни карикатур, за что и был заключен в тюрьму, — вот ради их торжества и стоит полунагая Марианна со знаменем. «И были они среди наших колонн подчас знаменосцами наших знамен», — как горько сказал поэт Наум Коржавин сто с лишним лет спустя после написания сыном Талейрана знаменитой революционной картины.

Карикатуры Домье на Луи-Филиппа «король-груша»

Скажут, что это вульгарный социологический подход к искусству, а картина сама по себе говорит иное. Нет, картина говорит именно это — если читать то, что на картине нарисовано.

Картина призывает к республике? К конституционной монархии? К парламентской демократии?

К сожалению, не бывает баррикад «вообще», как не бывает «внесистемной оппозиции».

Делакруа не писал случайных холстов. Его холодный, сугубо рациональный мозг находил нужные реплики в политических баталиях. Он работал с целенаправленностью Кукрыниксов и с убежденностью Дейнеки. Общество формировало заказ; оценив его жизнеспособность, художник брался за кисть. Многие желают видеть в этом живописце бунтаря — но и в сегодняшних «желтых жилетах» многие видят «бунтарей», и большевики долгие годы именовали себя «якобинцами». В том-то и курьез, что республиканские взгляды практически спонтанно трансформируются в имперские — и наоборот.

Республики возникают из сопротивления тирании — бабочка рождается из гусеницы; метаморфоза социальной истории вселяет надежду. Постоянная трансформация республики в империю и обратно — империи в республику, этот возвратно-поступательный механизм представляется своего рода perpetuum mobile западной истории.

Политическая история Франции (впрочем, и России тоже) демонстрирует постоянную трансформацию империи в республику, и республику — в империю. То, что революция 1830 года завершилась новой монархией, — полбеды; важно то, что жажду социальных перемен интеллигенция утолила: ведь при монархии образовался парламент.

Разросшийся аппарат администрации с ротацией раз в пять лет; при обилии членов парламента ротация касается десятка человек в год. Это парламент финансовой олигархии; вспыхивают мятежи — безобразников расстреливали. Есть офорт Домье «Улица Транснанен, 19»: художник в 1934 году нарисовал расстрелянную семью протестующих. Убитые горожане могли бы стоять на баррикаде Делакруа, думая, что сражаются за свободу, — но вот лежат вповалку, словно трупы на плоту «Медузы». И расстрелял их тот самый гвардеец с кокардой, что стоит подле Марианны на баррикаде.

4.

1830 год — начало колонизации Алжира, Делакруа делегирован с миссией государственного художника в Алжир. Он не пишет жертв колонизации, не создает полотна, равного пафосом «Резне на Хиосе», в котором клеймил турецкую агрессию в Греции. Алжиру посвящены романтические полотна; гнев — в сторону Турции, главная страсть художника отныне — охота.

Полагаю, что во львах и тиграх Делакруа видел Наполеона — сравнение императора с тигром было принятым — и нечто большее, чем конкретного императора: силу и власть. Хищники, терзающие лошадей (вспомните «Бег свободных лошадей» Жерико), — неужели это только мне кажется, что изображена империя, терзающая республику? Не существует более политизированной живописи, нежели «охоты» Делакруа, — художник позаимствовал метафору у дипломата Рубенса, который через «охоты» передавал трансформации политической карты. Слабый обречен; но обречен и сильный, если грамотно организована травля.

«Бег свободных лошадей» Жерико

В 1840 году политика Франции направлена на поддержку египетского султана Махмута-Али, воюющего с Турецкой империей. В альянсе с Англией и Пруссией французский премьер-министр Тьер призывает к войне: надо взять Константинополь! И вот Делакруа пишет в 1840 году гигантское полотно «Взятие Константинополя крестоносцами» — пишет именно тогда, когда требуется.

В Лувре зритель может пройти мимо «Плота «Медузы», «Ладьи Данте», «Смерти Сарданапала», «Свободы, ведущей народ», «Битвы при Нанси», «Взятие крестоносцами Константинополя», «Алжирских женщин» — и зритель уверен, эти картины — глоток свободы. В действительности в сознание зрителя имплантировали то представление о свободе, праве и равенстве, которое было удобно финансовой буржуазии XIX века.

Данная галерея есть пример идеологической пропаганды.

Июльский парламент при Луи-Филиппе стал инструментом олигархии. Оноре Домье рисовал оплывшие лица воров-парламентариев; рисовал также ограбленный народ, вспомните его прачек и вагоны третьего класса — а ведь на баррикаде Делакруа мнилось, что все заодно. Самого Делакруа социальные перемены уже не занимали. Революция, как это понимал сын Талейрана, состоялась в 1830 году; прочее — излишне. Правда, свой автопортрет 1837 года художник пишет на фоне зарева, но не стоит обольщаться — это отнюдь не пожар революции. Дозированное понимание справедливости с годами сделалось популярным среди социальных мыслителей. Это в порядке вещей — зафиксировать социальные изменения в том пункте, который кажется прогрессивным, а дальше, мол, наступит варварство (сравните пожелание остановить русскую революцию на февральском этапе).

Нетрудно увидеть, как всякая новая революция словно бы опровергает предыдущую. Предыдущая революция предстает по отношению к новому протесту «старым режимом» и даже «империей».

Июльский парламент Луи-Филиппа напоминает Европарламент сегодняшнего дня; во всяком случае, сегодня словосочетание «Брюссельская империя» стало привычным для риторики социалистов и националистов. Против «Брюссельской империи» восстают и бедняки, и националисты, и правые, и левые — говорят едва ли не о новой революции. А ведь в недавнем прошлом проект Общей Европы сам был революционным по отношению к тоталитарным империям ХХ века.

Недавно казалось, что это панацея для Европы: объединение на республиканских, социал-демократических принципах — а не под сапогом империи; но метаморфоза в восприятии вещь обычная.

Симбиоз республики-империи (бабочки-гусеницы) характерен для европейской истории: Наполеоновская империя, Советская Россия, Третий рейх — именно характерны тем, что империя вырастала из республиканской фразеологии. И вот Брюсселю предъявлен тот же набор претензий.

5.

Европа социал-демократии! С тех пор как в тоталитарные диктатуры направили свои гусиные перья Аденауэр и де Голль, впервые за семьдесят лет и на глазах моих, меняется твоя таинственная карта. Концепция, что была создана усилиями победителей фашизма, расползается и рушится. Общая Европа останется утопией, и сочувствия плот в океане не вызывает.

Плот растаскивают по бревнышку — смутьян в желтом жилете; лидеры национальных фронтов; лейбористы, недовольные диктатом финансистов Брюсселя; паразиты, именующие себя социалистами и требующие больше пособий, — все вместе, правые и левые, приняли решение, что

Объединенная Европа более им не нужна. Национальные государства — вот новая мечта.

Национальные центробежные силы и протесты государственные не совпадают по мотивам, но действуют синхронно. Страсти каталонцев, шотландцев, валлийцев, ирландцев; государственные претензии Польши или Венгрии; политика страны и общенародное волеизъявление (Британия и Франция); социальный протест («желтые жилеты» и греческие манифестанты) — это вроде бы явления разного порядка, но трудно отрицать, что, действуя в унисон, все участвуют в общем деле — разрушают Европейский союз.

Буйство «желтых жилетов» именуют революцией, действия поляков именуют национализмом, «Брексит» — это политика государственная, но, разрушая Европейский союз, разнокалиберные инструменты работают сообща.

Если сказать радикалу в желтом жилете, что он действует заодно с австрийским националистом, а греческому борцу за права сообщить, что он помогает польскому проекту «от моря до моря», манифестанты не поверят;

как не верит Меланшон в то, что он заодно с Марин Ле Пен. Как надо именовать процесс уничтожения Евросоюза: революция — или контрреволюция?

В духе идей Американской и Французской революций ставят знак равенства между «народом» и «государством», однако реальный ход событий постоянно разводит понятия «народ», «нация» и «государство». Кто протестует сегодня против Объединенной Европы — народ? нация? государство? «Желтые жилеты» — очевидно желают предстать «народом», выход Британии из ЕС — это шаг «государства», а протест Каталонии — это жест «нации». Если Евросоюз — это империя, то какой из этих шагов следует назвать «революцией», а какой «контрреволюцией»? Спросите на улице Парижа или Лондона: во имя чего надо разрушить договоренности? Ответ будет достоин баррикад 1830 года — во имя Свободы!

Под свободой традиционно понимают права «третьего сословия», так называемые «буржуазные свободы». Договорились считать сегодняшний «средний класс» своего рода эквивалентом «третьего сословия» восемнадцатого века — и средний класс заявляет свои права в пику нынешним чиновникам государства. В этом и состоит пафос революций: производитель восстает против администратора. Но использовать лозунги «третьего сословия» все труднее: понятия «ремесло», «профессия», «занятость» так же туманны, как понятия «собственник» и «орудие труда». «Желтые жилеты» пестры по составу; но это никак не «третье сословие» 1789 года.

Сегодняшний глава маленькой французской антрепризы не производитель, он сам занимается администрированием: принимает и сортирует заказы, обходит налоги, проводит часы у компьютера. В семи случаях из десяти его наемными рабочими являются уроженцы Африки и выходцы из республик бывшего Варшавского блока. На баррикадах сегодняшних «желтых жилетов» немало «американских гусаров» — так в годы Великой французской революции 1789 года именовали выходцев из Африки, которые, пользуясь хаосом, учиняли расправы над белым населением.

Про такое говорить неловко, но «американских гусаров» сегодня на порядок больше, чем в ХIХ веке.

«Средний класс» переживает сейчас поражение — но все же средний класс обладает политической волей, чтобы оттолкнуть барки с беженцами от берегов Европы (вот еще одна картина Жерико) и заявить о своих правах не только по отношению к правящему классу, но, что важнее, и по отношению к инородцам. И как может быть новый протест единым, если он направлен на распад объединения? Национальный протест, националистические движения, социальные требования, монархический реваншизм и призыв к новому тотальному проекту — все сплелось воедино. Но и Вандея, восставшая против Республики, — была разнородным движением. Собственно «вандейский мятеж» был крестьянским, направленным против республиканского администрирования, а «шуаны» были роялистами; объединяло мятежников одно — желание утопить плот «Медузы».

«Анри де Ларошжаклен в битве при Шоле» Поля-Эмиля Бутиньи — один из эпизодов вандейского мятежа

То, что мы наблюдаем сегодня, — не что иное, как Вандея XXI века, разновекторное движение против общеевропейской республики. Термин «Вандея» использую как определение видовое, как именование того процесса, что сокрушит республиканскую фантазию. Вандея, есть процесс перманентный в истории, это антиреспубликанский проект, направленный на превращение бабочки в гусеницу.

Как ни парадоксально звучит, борьбы за собственно гражданские права — на теперешнем плоту «Медузы» не происходит. Страдающий «средний класс» не обделен ни избирательным правом, ни свободой собраний, ни свободой слова. Борьба идет за нечто иное — и если обратить внимание на то, что борьба за отказ от взаимных обязательств в Европе совпала с отказом от сочувствия инородцам, то ответ прозвучит странно.

Идет борьба за равномерное право на угнетение.

Рано или поздно, но Вандея обретает своего вожака, причем вожак аккумулирует все антиреспубликанские претензии в единый имперский сюжет.

«Полития» (утопия Аристотеля) всем хороша, но для того, чтобы существовало общество имущественно равных граждан, требовались рабы (по Аристотелю: «рожденные рабами»), и это место рабов сегодня вакантно. Вопрос не в том, соответствует ли сегодняшний средний класс былому третьему сословию; вопрос страшнее — кто именно займет место пролетариата и кого определят на место рабов.

Делакруа по этому поводу холста не написал, но ответ тем не менее существует; история давала его не раз.

А офицер, незнаемый никем,
Глядит c презреньем, холоден и нем,
На буйных толп бессмысленную толочь
И, слушая их исступленный вой,
Досадует, что нету под рукой
Двух батарей: рассеять эту сволочь.

Вероятно, так и произойдет.

Сегодня собор сгорел, а завтра новый тиран сметет республику и уничтожит Европейский союз. Так может случиться.

Но, будьте уверены, история готики и республики на этом не закончится. Найдется новый Домье, новый Бальзак, новый Рабле, новый де Голль и новый Виолле-ле-Дюк, который отстроит Нотр-Дам заново.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera