×
Комментарии

«Это для меня было страшнее боя...»

Монологи людей, воевавших в Чечне, Донбассе и Афганистане

Фото: Анна Артемьева / «Новая газета»

Этот материал вышел в № 49 от 8 мая 2019
ЧитатьЧитать номер
Общество

Иван Жилинспецкор

15
 

«Стрелков здесь много. Командиров маловато»

Комроты Александр Дмитренко знает, почему он воевал в Афганистане

Александр Дмитренко. Фото: Иван Жилин/«Новая газета»

— Я приехал в Афганистан в ноябре 1981 года. В то время шла замена бойцов, которые прибыли в республику в самом начале войны: в конце 1979-го — начале 1980-го.

На войну попросился сам. Было желание проверить себя. К этому времени я закончил Свердловское суворовское военное училище и Омское высшее общевойсковое училище. Служил в 39-й отдельной десантно-штурмовой бригаде. Военными у меня в родне были все: от прадеда до отца. Комбриг сначала не хотел меня отпускать, но я настаивал. В итоге он отступил.

Из Прикарпатского военного округа нас в Афганистан собралось человек двадцать. Из аэропорта Львова доставили в Ташкент, оттуда — на пересыльный пункт «Тузель». Там три дня читали лекции об особенностях несения службы в Афганистане, делали прививки. Затем на Ил-76 отправили в Кабул, где был организован пересыльный пункт.

В первый же день почти за всеми прибывшими в Кабул приехали. А я с двумя десантниками остался. Двое или трое суток мы пробыли в Кабуле, а затем нас отправили в Кундуз — в провинцию на севере Афганистана, на границе с СССР. Здесь находилась наша 56-я отдельная десантно-штурмовая бригада.

Я шел на замену командира 1-й роты. В моем подчинении оказались 18 мастеров спорта, 52 награжденных. Все старше меня. Бывший ротный — Герой Советского Союза Сергей Козлов. А у меня же на тот момент не было даже реального боевого опыта. Было сложно. Но боевая обстановка научила моих бойцов: они к слову командира относились трепетно. И после первого боя стали меня уважать.

Первый бой произошел в конце ноября. Нужно было ликвидировать группу душманов, засевших в пещере в районе Северного Кундуза. До этого они обстреляли нашу колонну. Мы вышли к пещере, началась пальба. Я только начал загонять патрон, как передо мной встали два сержанта. Я говорю им: «Отойдите, ничего не вижу». Один из них смотрит на меня и отвечает: «Стрелков тут много. Командиров маловато». После этих слов я убрал автомат и начал командовать. С тех пор ни одного боя не было, чтобы я больше двух-трех магазинов за бой отстрелял.

Пещеру мы все-таки взяли: помогло прямое попадание гранатометчика. Среди наших бойцов потерь не было.

После боя никаких эмоций я не испытывал. Страх? Страх был в бою. Сначала испытываешь страх за свою жизнь. Потом страх за себя сменяется страхом не выполнить задачу. Потом приходит страх за жизнь подчиненных. В конце о себе уже не думаешь.

В декабре 1981-го нашу бригаду передислоцировали в город Гардез, провинция Пактия. Высадили на высоте 2200 метров над уровнем моря. В тот момент я подумал: «Слава богу, что не послушал советчиков». Мне советовали не брать с собой теплые вещи и снаряжение, а отправить их колонной. В Кундузе, откуда мы выдвинулись, было +20°C. В Гардезе, когда мы приехали, было -12°C. Лежал снег. Но палатки и печки у нас были с собой. Ночью температура опустилась до -20°C. Мы, чтобы согреться, жгли все подряд: ящики, колпачки от неуправляемых снарядов, мыло, тротил.

Наша рота организовывала засады на душманские караваны с оружием. Если мы получали информацию, что где-то собираются боевики, например, для получения денег, выезжали туда и ликвидировали их.

Дважды мне доводилось поднимать своих бойцов на пулеметы: под Бабусом и в Хостовской долине. Зачем? Других вариантов не было. В долине мы заведомо шли на встречный бой. Банда душманов — более 90 человек — сопровождала караван с оружием. Мы должны были прибыть на место за сутки до них, чтобы подготовить засаду. Но наше командование отправило нас сопровождать колонну техники — никто другой сделать этого не мог, все силы были брошены на Панджшерскую операцию.

В результате в Хостовскую долину мы попали одновременно с боевиками. Наш дозор столкнулся с их дозором. Наши душманов застрелили. Завязался бой. Мы заняли расположенную около дороги полуразрушенную крепость. Выход из крепости — прямо на противника. Всю ночь из минометов, гранатометов и пулеметов душманы обстреливали ворота, не давая нам уйти. Я запрашиваю вертолеты — вертолетов нет. Запрашиваю бронегруппу — ее тоже нет. Говорят: «Выбирайся сам».

Уже почти сутки пластаемся под обстрелом, боеприпасы на исходе. У меня из 23 человек 4 контужены. В итоге бронегруппу за нами присылают, но близко подъехать она не может — мешают валуны. Из экипажа там только операторы и механики. Я даю команду собрать весь тротил: у каждого в нашей группе была 400-граммовая шашка. И мы взрываем стену крепости, ближайшую к нашим. И под прикрытием поднявшейся пыли — бегом к своим. Группами по 4 человека: двое бегут — двое прикрывают.

Я последним уходил. И видел, как под ногами «кипела земля» — по нам беспрерывно работали пулеметы. И ни одного не задело. Все сумели уйти. Я не знаю, как это назвать, — чудо или как-то еще.

После этой операции, помню, пили воду из бензиновой канистры. Вкуснее воды в жизни не было.

За два с половиной года в Афганистане я не потерял в бою ни одного человека. Уехал оттуда в феврале 1984-го. Уезжать не хотел, писал даже рапорт на продление. Но замкомандира бригады сказал мне: «Хватит. Едь в Союз». Я уехал. Первые два года было очень тяжело. Хотелось вернуться. В Афганистане все было как-то честно. А на Дальнем Востоке, где я продолжил службу, боевой подготовкой почти не занимались: иди строй, иди копай. Я это не воспринимал.

Через год после возвращения у меня родилась дочь. Через два — сын. Когда сын родился, я успокоился.

Была ли эта война нужна? Мне была. Я хотел проверить себя, понять, смогу ли я защищать Родину. И понял — смогу. Я и сейчас знаю, что смогу.

«Страшнее боя»

О начале первой чеченской вспоминает рядовой Роман Барабанов

Роман Барабанов. Фото: Иван Жилин/«Новая газета»

— К началу первой чеченской я проходил срочную службу в Екатеринбурге. Отслужил год из двух.

12 декабря 1994 года возвращался в свою часть в 32-м военном городке Екатеринбурга после «увольнения». Дежурный на КПП спросил: «Ты чего вернулся?» Я говорю: «В смысле?» Он: «Там режим боевой тревоги объявили. В Чечню отправляют».

Я пошел в часть. Там никто о Чечне не говорил. Говорили: «Едете на учения. В письмах можете указывать «Москва, «400». «400» — это значит живой.

Через некоторое время слухи о Чечне стали ходить между солдатами. За неделю из части сбежали 58 человек.

Мы оставались в Екатеринбурге до 25 декабря. Все это время нам не давали смотреть телевизор в комнате отдыха — там как раз Листьев рассказывал о том, что войска уже готовы к отправке.

Никаких рапортов с просьбой отправить нас на войну мы тоже не писали. Все происходило в приказном порядке.

29 декабря прибыли в Моздок. Весь город был полон военной техники. Откровенно говоря, в этот момент у меня и моих товарищей появилась уверенность в своих силах: мы поняли, что нас много, мы хорошо вооружены. Если раньше у многих было желание сбежать, то теперь появилась готовность сражаться.

Мы зашли в Чечню с севера. 31 декабря наш полк остановился в километре от аэропорта Северный на окраине Грозного. Был вечер. Мы грелись в машинах. Вдруг за полтора-два часа до Нового года раздался щелчок, громкий взрыв. На улице крики, стоны. Две взорванные БМП и КамАЗ. Мы боимся подойти, у нас первый раз такое. Увидели три огневые точки. Начали стрелять. Час, наверное, стреляли. Подавили их. Давай своих пацанов вытаскивать: 6 или 8 погибших, многие обгорели. Двое пацанов сгорели заживо — не могли открыть люк БМП. Это для меня было страшнее самого боя — смотреть на погибших парней.

1 января мы выдвинулись к окраинам Грозного и остановились в микрорайонах совхоз «Родина» и Алхан-Чурт, рядом с машинно-транспортным парком. Часть нашего полка расположилась у поселка Садовый. Зайти в город мы не смогли — боевики взорвали мост через речку Нефтянка.

Ночью опять начались обстрелы с окраин города. За сутки полк потерял 32 человека. По ночам постоянно вывозили погибших — с 31 декабря 1994 по 6 января 1995 года под Грозным мы потеряли около 5 тысяч человек. При штурме города я потерял двоих друзей.

Другой эпизод произошел в апреле 1995-го. Совместно с псковскими десантниками мы вели бой в поселке Новогрозненский. Боевая операция длилась 4 дня. Было убито свыше 150 боевиков, в том числе наемники из арабских стран. С нашей стороны погибших не было, только раненые.

После операции в Новогрозненском нас отправили на Гудермес. Наш взвод (23 человека) уходил последним, потому что у нашей самоходной артиллерийской установки была повреждена гусеница.

Мы проехали блокпост десанта, затем вышли на блокпост ОМОНа. И вдали увидели густой столб черного дыма. Два омоновца подбежали и крикнули нам, чтобы мы не ехали дальше, — там идет бой. Но наш командир не послушал их.

Подъезжая к окраине Гудермеса, мы увидели страшную картину: блокпост, который находился при въезде в город, был расстрелян, лежали погибшие бойцы и горели два БТРа. Вдруг я увидел, что на противоположной стороне улицы, примерно на расстоянии 300 метров на крыше пятиэтажного дома перемещаются боевики, 10—12 человек. Они тоже увидели нас и начали стрелять.

Мы спрыгнули с брони БМП, сбежали в овраг у дороги. Началась шквальная перестрелка. Она продолжалась минут 30–40. В последние минуты боя из-за сопок подлетела пара вертолетов Ми-24. При их появлении боевики сразу сбежали.

Никто из нашего взвода не пострадал.

Нужна ли была война в Чечне? С геополитической точки зрения — да. Война шла за сохранение конституционного строя и территориальной целостности нашей страны. Была угроза раздробления России. Еще вспомните, какое отношение было у боевиков к русским, живущим в Чечне. Причем жестокость была не столько со стороны самих чеченцев, сколько со стороны иностранных наемников. Арабским странам нужны были наши ресурсы и выход к Каспию через Дагестан.

С другой стороны — как относятся сегодня к воевавшим в Чечне? У многих ветеранов — проблема с жильем. У меня тоже: меня в 2013 году выселили из общежития, где я жил во время службы в МВД. Другого жилья не дали. Живу сейчас в офисе нашей общественной организации. Чиновники на местах не хотят помогать. Военно-патриотическое воспитание должно быть в стране, но когда к школьникам приходит ветеран с такими проблемами (а таких ветеранов в Свердловской области десятки), проникаются ли дети патриотизмом, хотят ли служить родине?

«Мне сказали: или возглавляй ПВО, или — назад в Россию»

Владимир Муратов, бывший командующий войсками противовоздушной обороны ЛНР, — о трех причинах участвовать в войне

— На поездку в Донбасс я решился летом 2014 года. Мне было 24. Вдохновил меня мой друг Ростислав Журавлев, журналист из Тюмени, сторонник Эдуарда Лимонова. Он видел «крымскую весну», затем был в Донбассе, участвовал в штурме Луганской областной государственной администрации, и все это в красках расписал мне на семинаре комсомола КПРФ Уральского федерального округа.

Для себя я выделил три причины ехать на войну. Во-первых, хотел попробовать свои силы: в вузе у меня была военная кафедра, и многое в уставе казалось мне лишним; на войне же выяснилось, что ничего лишнего там нет. Во-вторых — идеология: мой дед служил в 40-й уральской добровольческой танковой дивизии. Сражался против нацизма. Как мы могли допустить нацизм у себя под боком? Ну и третье — меня поразили случаи, когда украинские снаряды разрывались на территории России — в Ростовской области. Был даже погибший. Это, считаю, агрессия против нашей страны.

В августе 2014-го в Екатеринбурге депутаты Законодательного собрания — Максим Серебренников, Елена Кукушкина — сформировали гуманитарный конвой. Я решил его сопровождать. Многие конвои в то время банально пропадали по пути: когда машины выезжали из региона, их содержимое отправлялось на продажу — коррупция. Наш конвой направлялся в город Донецк Ростовской области. Груз — дизельные генераторы, бронежилеты, медицинские инструменты — предназначался батальону Алексея Мозгового («Призрак»).

С людьми Мозгового мы встретились вскоре после прибытия в [ростовский] Донецк. На следующий день я сам пересек границу России на КПП «Изварино». Пограничникам сказал, что еду на рыбалку. Они посмеялись. Конечно, они понимали, зачем я еду в Донбасс. К тому времени там уже было очень много наших людей. Да, есть 359-я статья УК «Наемничество», но, честно, я не один раз общался с нашими пограничниками. Большинство из них после общения руку пожимают. Если бы не были при исполнении — тоже собрались бы и поехали.

В ЛНР со стороны населенного пункта Изварино меня встретили представители «Интербригад» — это воинские формирования сторонников Лимонова. Сразу же дали автомат Калашникова, боекомплект к нему.

Я попал во вторую роту. На тот момент распределение производилось по принципу «я его знаю». Меня представили командиру с позывным Якут. Он как раз формировал спецназ 1-го батальона «Заря».

Но прослужил я у Якута недолго, всего два дня. При поступлении на службу бойцы заполняют анкеты, и я указал, что до приезда в Донбасс учился на военной кафедре, специализировался на противовоздушной обороне. И через два дня меня вызвали в Луганск, в штаб ополчения. С начальником штаба Сергеем Козловым (ныне премьер ЛНР.И. Ж.) у меня состоялся довольно жесткий разговор. Он заявил, что раз я специализируюсь на противовоздушной обороне, то должен буду сформировать силы ПВО республики. Я ответил, что не имею должного опыта и навыков работы на подобных должностях. Тогда он спросил: «Ты сюда приехал помогать или нет?» Я стоял, молчал. Хотел сказать, что готов помочь, но посильно. Он сказал: «Если отказываешься, собирай вещи, едь обратно в Россию». В итоге я согласился. И с 1 сентября 2014 года занял должность начальника войск противовоздушной обороны ЛНР.

Сами войска противовоздушной обороны официально были созданы несколько позже — 9 сентября. Полевые командиры, в принципе, охотно откликнулись на создание в своих батальонах подразделений ПВО, потому что у многих были на вооружении зенитные установки калибра 23 мм. Были созданы взводы ПЗРК, вооруженные комплексами «Игла» и «Стрела». Оружие мы находили на брошенных складах ВСУ. После создания объединенной армии юго-востока был образован зенитно-ракетный дивизион из 250 человек, которые подчинялись непосредственно мне. В Луганской народной республике также были сформированы три отдельные мотострелковые бригады, в каждой из которых были зенитные батальоны — 130 человек. Подразделения, ориентированные на борьбу с авиацией, были созданы в танковых и артиллерийских батальонах.

Я не был чисто штабным офицером. Участвовал в боях. Благодаря нашему телевидению все знают о сражениях за аэропорт Донецка. Но в Луганске тоже был аэропорт. К середине сентября 2014 года его контролировал серьезный отряд ВСУ — около тысячи человек. С ними были военные советники из стран НАТО. Мы вели бои за аэропорт силами 2-й и 4-й отдельных мотострелковых бригад.

В ночь или с 13 на 14 сентября, или с 14-го на 15-е у нашего командования возникла идея накрыть территорию аэропорта артиллерией и под ее прикрытием подвезти к зданию автомобильную цистерну с горючим. 5 тонн. Вылить туда пять тонн горючки и поджечь. На эту операцию были брошены практически все силы, но реализовать ее не получилось: в машину, которая до аэропорта не доехала буквально 300 метров, попал снаряд. Чей — неизвестно: мог быть как украинский, так и наш, у наших ведь опыта почти не было. Водитель погиб.

Хорошо запомнил я вооруженные столкновения за населенный пункт Металлист. Там высота — 365 метров. Удобная точка для контроля за окрестностями. Пехоты не хватало, поэтому высоту с автоматами брали артиллеристы и зенитчики. Сначала ее взял батальон «Дон». Но на следующий день их выбили оттуда с помощью химической атаки — украинская сторона использовала хлор. Однако и украинцы больше дня там не продержались — мы вернули высоту себе.

Наше наступление на Донбассе было остановлено Минскими соглашениями. Населенный пункт Счастье, который мы уже готовы были брать, так и остался под контролем ВСУ.

Россия, к сожалению, сдала Донбасс. Хотя я убежден, что мы могли идти до Киева. Никакой войны с Западом при этом не случилось бы. Почему наша страна не признала результаты референдумов в ДНР и ЛНР — я также не знаю. Стоило признать, как в Крыму.

29 декабря 2014 года я уехал из ЛНР. Свою должность оставил Олегу Анащенко, тоже специалисту по ПВО, бывшему полковнику ВСУ. После этого был в Луганской республике еще дважды, но эти поездки были не столь продолжительны.

Мне кажется, что дальнейшая судьба республик — автономия. У них будут свои органы управления, но территориальная целостность Украины формально будет сохранена.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera