Интервью

«Не все раны лечатся»

Интервью с режиссером фильма «Дылда» о Ленинграде после блокады, показанного вчера в Каннах

Кадр из фильма «Дылда»

Этот материал вышел в № 53 от 20 мая 2019
ЧитатьЧитать номер
Культура

Лариса Малюковаобозреватель «Новой»

1
 

В Каннах состоялась премьера фильма «Дылда» — о двух девушках, искалеченных войной. Лариса Малюкова поговорила с его автором, режиссером из Нальчика Кантемиром Балаговым, выпускником мастерской Сокурова.

1945-й. Ленинград. Время — между войной и миром. Место — между блокадой и нормальной жизнью. Две молодые фронтовички-зенитчицы пытаются настроить себя на мир после тектонической катастрофы — войны. Получается не очень. Война впилась в живот, течет кровью из носа, она изменила сознание, исковеркала личную жизнь. Длинная, белесая, почти альбинос Ия (Виктория Мирошниченко) с изумленными глазами ослика Иа и с застывшим взглядом. Неловкая белая цапля среди снующих медсестер и нянечек больницы. И маленькая крепкая Маша, глаза которой горят болезненным огнем (Василиса Перелыгина).

Обе разрушенные. Они — утопающие, которым не дождаться помощи извне. Вот и пытаются спасти друг друга искалеченные подруги в искалеченном городе. Фильм с повышенным градусом температуры, сверхкрупными планами, продуманным художественным цветовым решением — попытка говорить о войне с иной интонацией, иным киноязыком. Фильм, который вызовет лютые споры, но никого не оставит равнодушными.

Вы решились на сложную, а в нашей стране еще и сакральную тему войны, блокады. Почему?

— Во мне произошла существенная переоценка того, что случилось более семидесяти лет назад. Как и у многих моих сверстников, у меня было поверхностное понимание войны и победы, которую я воспринимал как праздник c шариками и салютами. Все сложнее, больнее. Я читал военную прозу, дневники, изучал архивы. Книга Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо» открыла целый мир. Я осознал, как мало знал о людях, о женщинах, которым выпало это испытание. Свои впечатления я постарался перевести в киноязык.

Война — всегда неизвестная. Потому что у каждого из многомиллионного народа была своя война. Это не только операции, движения фронтов, но и личное пространство каждого — оккупированная территория.

— Этот личный аспект был для меня первостепенным. И еще пространство города. Важно было показать попытку людей вернуть то, что уже нельзя вернуть. Ту жизнь с ее воздухом, которая было «до». Показать урон, который нанесла война. Ведь, по сути, наши Ия и Маша — молодые девчонки. Потерявшие юность. Резко повзрослевшие. Это огромный невосполнимый, страшный пробел.

Не только потерявшие юность. Все с войны возвращаются контуженными. Физически. Ментально. Эмоционально. Можно ли выползшим из-под этого гигантского танка обрести баланс мирной жизни? Вернуться к себе в целости и сохранности после этих тяжелых контузий?

— Не уверен. Мне кажется, не все раны лечатся, затягиваются. Думаю, и наши героини к этому придут… но мы этого не увидим.

На какие кинообразцы вы ориентировались, помимо Германа и Сокурова? Смотрели ли военное кино? В фильме есть параллели — эмоциональные и смысловые — с историей травмированной семьи из картины Беллоккьо…

— Да, «Кулаки в кармане». Военное кино было ориентиром в меньшей степени. Перед съемками специально военные фильмы не смотрел. Но «Летят журавли» Калатозова, «Мой друг Иван Лапшин» Германа, «Крылья» Шепитько настолько проникли в меня, что бессознательно могут влиять на регистр картины.

Влияние Германа ощущается в эпизодах огромной коммуналки с многонаселенной кухней. А в начале фильма в матово-молочной сцене больничной стирки мне увиделось воздействие «Фауста» Сокурова, его живописной манеры. Вообще, непонятно, в каком времени все в этом эпизоде происходит. Может, в 1945-м, а может, в позапрошлом веке.

— Если в «Тесноте» при работе над изображением я опирался на фотожурналистику, то здесь с оператором Ксюшей Середой мы пытались уйти в живопись. Главный источник вдохновения — малые голландцы.

Кадр из фильма «Дылда». Kinopoisk.ru

1945 год — обожженное время пограничья. Война уползает, но мир еще не почувствовал себя полноценным, залатывает раны. Переходит, как говорит в фильме высокопоставленная ленинградская чиновница (Ксения Кутепова), на мирные рельсы».

— В одном из дневников прочитал поразившее меня замечание:

«На войне у тебя хотя бы есть цель — выжить. А после — надо выживать. Это намного трудней, чем на войне».

Я понял, что для них «эта» жизнь была не легче «той».

В вашем рассказе о войне при всем темпераменте интонация несколько отстраненная, отличная от прочих современных «боевых фильмов про героизм». Камера внимательно смотрит в глаза героинь; «видит», как дергается жилка на шее девушки, клекающей, словно птица, в припадке контузии; чувствует, как согревает руки кирпич, выхваченный в печи и обмотанный в тряпку. Как можно почувствовать, понять человека середины 20 века из 21-го?

— Через литературу и только. Она дает жизненный опыт, обмен жизненным опытом, подробности, составляющие вещество жизни. И внутренние перемены происходят через литературу. От этого — настроение, интонация фильма, его голосов, созвучий. Люди недоедали годами. Кроме того, накопилась чудовищная усталость. Голос беспредельно вымотанного человека звучит иначе: глуше, тише. Походка — менее пластичная, сухая. Взгляд — заторможенный. Конечно, была непередаваемая радость окончания войны. Но люди настолько были пропитаны усталостью — не у всех хватало сил на радость. Я попытался это ощущение накопленного измождения передать в фильме.

Несмотря на всю детализированность быта, в этом кино есть и некоторая условность, стилизация. Особенно в сцене с начальником, «как бы Ждановым» и его женой Любовью Петровной — полной тезкой Любови Орловой в их доме-дворце с неземной белоснежной борзой.

— Борзая нужна была для закольцованности истории маленького блокадного ребенка, которого раненые в начале фильма учат лаять: как собачка. Чтобы вспомнить его эмоционально, чтобы стало больно. И в сцене в особняке тоже возникает лай. В этом эпизоде мы с Александром Михайловичем Терехевым (писателем и соавтором сценария) попытались поразмышлять вот над чем. Да, тогда было классовое неравенство. Блокаду переживали по-разному. Но и среди высших чинов были люди, которым ничто человеческое не чуждо. Мы не хотели никого осуждать. Наоборот, показать общность людей, попавших в эту многолетнюю беду.

И все же эта современная киноистория про то время. Взять хотя бы придуманное цветовое решение.

— Хотелось, чтобы все выглядело современно, но и реалистично для того времени. Если про цвет…

Читая дневники, архивные документы, письма, я понял, что время было на самом деле не таким уж монохромным, а цветным. И транспорт. И ларьки. И люди пытались впустить цвет в черно-белую жизнь.

Поэтому я отказался от первоначальной идеи снимать монохромное кино. Как только слышишь про историческое кино о войне, первое, что приходит на ум, — «черно-белое». Надо вещи, которые на поверхности, отметать. Это было бы ошибкой.

Кантемир Балагов. Фото: РИА Новости

У вас два доминантных цвета: изумрудно-зеленый — Ии и кирпично-ржавый, цвет пожухлой крови — Маши.

— Да, это цвет травмы, цвет раны, ржавчины, которой пропитаны люди и пространство. А в зеленом — надежда… Поверхностно все это звучит при описании. Но у цвета должна быть какая-то драматургическая, чувственная роль в фильме.

Сегодня необходимо найти новый язык в разговоре о войне. Тем более с новым поколением, для которых Вторая мировая — то же, что и Троянская. Но у нас и на экране оружием и самолетами гремят, и праздник 9 Мая обретает какой-то пугающий циклопический военизированный размах. С самолетами над Москвой, танками на улицах. С девизом «Можем повторить» вместо «Лишь бы не было войны».

— Удивительно, что родители сами одевают своих детей в военную форму. Считайте как хотите, а мне представляется это кощунственным. Может быть, они не совсем понимают, что происходило в войну с людьми? И не дай бог, это произойдет с ними, с их ребенком.

Здесь какой-то трагический парадокс. Будто все прошло бесследно. Никаких травм. Никаких выводов не было сделано. Бряцание оружием, запугивание.

Зачем? Кого? Крайне отрицательно воспринимаю подобные лозунги, военные парады. Мне кажется, надо бережно относиться к скорби 9 мая. К скорби выживших по погибшим.

Ваш фильм напоминает о том, что, помимо десятков миллионов убитых, жертвами оказались женщины и их нерожденные дети.

— Потерянные поколения — не только те, кто не вернулись. Но и те, кто был лишен счастья материнства и отцовства. И их гипотетические потомки.

Когда вы сочиняете кино, ведете внутренний диалог со своим учителем Александром Николаевичем Сокуровым? Знаю, что в вашей дебютной «Тесноте» был начальный титр «Я, Кантемир Балагов. Я родом из Нальчика. Эта история случилась…», который появился благодаря предложению Александра Николаевича. И фильм обрел совершенно другую интонацию. Доверительное обращение от первого лица. Вы ему не показывали новую работу?

— Нет. Но если вы говорите про внутреннюю связь, хочу надеяться, что между нами она существует. Случается, перед съемками каких-то сцен вхожу в ступор… и вдруг что-то мне помогает, находится решение. Мне хочется верить, что эта сила, это понимание исходит от него.

Продюсер Александр Роднянский, актрисы Виктория Мирошниченко и Василиса Перелыгина и режиссер Кантемир Балагов на Каннском кинофестивале. Фото: ЕРА

«Теснота» рассказана вами словно изнутри. А в «Дылде» есть ощущение некоторой дистанции.

— Здесь скорее история от третьего лица. В «Тесноте» я рассказывал о своей малой родине, был не наблюдателем, почти соучастником. Включал мой личный опыт. В «Дылде» я наблюдатель: не имею права вмешиваться в историю.

Думали ли вы о реакции на фильм зрителей, которым вы говорите, что война — это травмы, траур, внутренний ад. Что не надо все это «повторять».

— Надеюсь, что снял антивоенный фильм. Не очень-то верю, что кино может чему-то научить, кого-то изменить. Вряд ли кино способно сдвигать с места устоявшиеся клише, сформированные пропагандой. А все равно верить хочется.

Александр Николаевич говорил о некоторой разочарованности итогами обучения в вашей мастерской. Ему бы хотелось, чтобы его выпускники создали в Нальчике центр культуры, национальный кинематограф, были бы более сплоченными. Не получилось. Вы не думали вернуться?

— Нет помощи. Заинтересованности со стороны правительства не вижу. Я недавно был в Нальчике. Там практически ничего не поменялось. Молодежи, на мой взгляд, стало меньше. Ощущение, что мои сверстники один за другим уезжают. Чувствую, что меня там засасывает, нет возможности что-то делать. И все же следующее кино хочу делать про место, которое люблю, про людей, которые меня окружали. Осталось только историю придумать. Это будет современная история.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera