×
Комментарии

Могильник свободы

Что остается от либеральной идеи после выступления Путина

Петр Саруханов / «Новая»

Этот материал вышел в № 73 от 8 июля 2019
ЧитатьЧитать номер
Политика

Александр Рубцовспециально для «Новой»

26
 

Похороны либерализма, анонсированные Владимиром Путиным в Financial Times, уже откомментированы во всех видах — и оппонентами, и карманной аналитикой, привычно объясняющей необъяснимое. Накануне G20 это выглядело заигрыванием с популизмом Трампа и выпадом против идейного высокомерия Старого Света. Но тогда это одновременно недолет и перелет. Трампа этим не купишь, он гений эпатажа и знает ему цену, а Европа сама умеет ответить: «колоссальный вздор» (Борис Джонсон), «пустое место» (The Observer). Однако нам важнее судьба идеи на Родине. Антилиберальная каша в российских мозгах уже явно подгорает, особенно в том, что касается социальной политики и госрегулирования, не говоря о ценностях и смыслах. 

Жестокость свободы

Классический либерализм исповедует доминирование равенства возможностей над равенством положений. Отсюда расслоение на победителей и лузеров. Если не нравится сама эта идея, всмотритесь в зеркало или в окно. Таких социальных контрастов просто не бывает. Эта зашкаливающая дифференциация на неестественно нищих и противоестественно богатых выглядит экстремальным воплощением либерализма в его самой жесткой, безжалостной форме. В «хорошем обществе» от этого давно отказались. Но и на «социальное государство» (статья 7.1 Конституции РФ) это похоже мало, и все меньше. Похоронить такую «либеральную идею» можно только вместе с этим режимом.  Заниматься идеологическим суицидом, отвечая за такую суть правления, не хочет никто. В войне «башен» Кремля все списывают на системных либералов в правительстве, что нелепо в условиях персонализма с ручным управлением. Такие нападки даже не рикошетом, а прямой наводкой бьют по президенту:

либо он сам замаскированный либерал-экстремист, либо не контролирует стратегию правительства, что неправда.

Наше расслоение особого рода. При действительном равенстве возможностей нет сословных перегородок и есть социальные лифты. Каждый может стать миллиардером, бюргером, дауншифтером или бомжом — все претензии к себе. У нас же говорить о равенстве возможностей можно, только сильно привирая и потупив глазки. История успеха в России сегодня — сплошная хроника семейных конфликтов интересов. Сказочные богатства создают люди со сказочными возможностями на ниве госзаказа и госбюджета. Это тоже свобода, но крайне избирательная. Здесь своим (а вовсе не мигрантам) можно все, и им за это ничего не будет. Как говорят на похоронах, «родные и близкие», но уже и целые сословия — друзья, дети, вертикаль, силовики… Здесь наказывают за нарушение не закона, а внутреннего распорядка корпорации, вроде домашних Скрипалей.  Странно считать это либеральной идеей и делом рук либералов. Такое возможно только при подавлении свободы, когда страной руководят «руками», разрушая институты.

Триумф регуляторов

Либеральная идея в госрегулировании у нас не умерла, но убита — и при этом постоянно реанимируется теми же добрыми людьми. Точнее гальванизируется, как зомби. Чем я тебя убил, тем я тебя снова и порожу — с тем же эффектом. Либеральная установка воспроизводится не только на словах, но и в проектах. Инициативы власти в сфере оптимизации контроля из года в год повторяют, как мантру, лозунги дебюрократизации. Регуляторную гильотину пропагандируют с лязгом, при этом воспроизводя сугубо либеральную «стратегию дерегулирования» начала 2000-х, пафос реформы техрегулирования и пр. Зампред правительства Константин Чуйченко под камеры докладывает президенту, как идет заточка лезвия и смазка механизма «гильотины», и начальник все это поддерживает и одобряет как свое. 

Либеральная идея выступает и как принцип, и как рабочий вектор, когда других вариантов просто нет. Экспансия государства в систему собственности и контроля достигла предела неэффективности. Дальше стена.

Если что-то менять, то альтернативы либерализации нет; если ничего не делать, то все само грохнется под тяжестью немыслимой паразитарной надстройки.

Разговоры о повышении роли государства как якобы общемировой тенденции не имеют смысла, когда все лимиты этатизма и так выбраны. Уже и министр просвещения стенает о муках педагогики под гнетом регулятора, которым сама же и руководит, — еще один латентный либерал. Завтра о том же возопит руководство наукой: с таким балластом регулирования гарантирован не прорыв, а новый провал. Происходит вымывание мозгов, организованное бегство человеческого капитала: чем меньше в стране свободы, тем больше бежавших из нее гениев науки и бизнеса. О «смене вектора» и выходе из сырьевой модели и вовсе можно забыть. Когда административный монстр, являясь главным балластом и тормозом, рвется еще больше стимулировать прогресс, дело обречено. Это государство привлекает инвестиции, как пугало птичек.

Рециркуляция свободы воли

В политической классике, например, в потомственной богоданной монархии, власть базируется на трансцендентных основаниях и таких же ограничениях. Глупо думать, будто абсолютизм — это свобода суверена от всего. Обязательства сюзерена и вассала взаимны и симметричны. Власть связана комплексом обязательств, от кодекса служения до правил хорошего тона. Оковы традиции и ритуала, совести и веры, морали и чести не менее строги, чем путы рабства. И наоборот, возможность простолюдина снести оскорбление без вызова и поединка — тоже свобода, иногда отделяющая жизнь от смерти. 

Наша «аристократия» крайне либеральна в отношении себя. Можно вызвать журналиста на дуэль — и самому же с дуэли сбежать, прямо в эполетах. Можно хронически попадаться на бессердечии и лжи — и при этом считаться совестью нации. Верховенство закона здесь означает лишь возможность закон игнорировать для себя или переписывать его для других. Понятие «неправового закона» отсутствует вовсе. Отказываясь в этой системе от свободы внизу, люди передают ее в социальные горизонты с крайне слабой регуляцией. Такой перевернутый либерализм соединяет максимальную зажатость внизу с полной отвязанностью отмороженного верха. В этих «сообщающихся сосудах с нулевой суммой» есть лишь свобода быть рабом — и свобода помыкать холопами без ограничений и обязательств.

Отказываясь от своей свободы, вы сами отдаете ее кому-то наверху с возможностью делать со страной и с вами все, что заблагорассудится.

Это слепые инвестиции в чужой сугубо приватный, а вовсе не в общественный или государственный капитал. Либеральная идея опасна режиму не тем, что она за гей-парады и неподсудность мигрантов, а тем, что она всего лишь против произвола властей всех уровней. 

Философия достоинства

Либерализм утверждает «естественные права человека» и соответствующие ценности — свободы, суверенитета народа, закона и права, личного достоинства. Защищать эти ценности призвано государство. Классическим либералом-государственником был выдающийся русский философ права Б.Н. Чичерин (по совместительству — московский городской голова и дядя будущего министра иностранных дел Советской России). Но в нынешних антилибералах не осталось ничего благородного, даже если они снимаются на фоне кремлевских вертушек с рассказами о своем дворянстве и скрепах крепостного права. Сама эта лексика («либерасты» и т.п.) говорит не столько о либералах, сколько об их нечистых на язык оппонентах. 

Можно что угодно сочинять про либеральные ценности и идеи, но наша действующая Конституция основана на принципах свободы и равенства прав, народовластия, верховенства закона, регулярной сменяемости и разделения властей. 

Попробуйте с позиций радикального антилиберализма переписать хотя бы часть этих принципов с точностью до наоборот — но так, чтобы не было мучительно стыдно за всю предыдущую болтовню. 

В этой истории не менее важна человеческая, экзистенциальная составляющая. Либерал по определению — это человек самоуважения и достоинства. Его антипод в нашей политической модели — либо нелегитимный барин, либо добровольный холоп. Любовь ко всякому начальству и пристрастие к «прелестям кнута» говорят о весьма интересной политической ориентации. Разница лишь в том, что на эти парады участников добирают административным ресурсом и за деньги. На уровне принципов и ценностей философия, альтернативная свободе и достоинству, существует у нас лишь номинально. Список особых российских традиционных ценностей так ни разу ни у кого и не получился. Правый популизм — тоже не философия, а эмоция. Если это и идеология, то лишь контрабандная и теневая, латентная, «проникающая»; она внедряется в подкорку массированной пропагандой исподволь и беспрецедентным по объему денег и технических средств ресурсом.

Но при этом ни одно официальное лицо, включая главнокомандующего, не решится выйти к обществу с манифестом, альтернативным идеям Конституции и всей либеральной традиции. 

Идейной пустотой и немотой поражен и сам антилиберальный активизм. Несчастные таскаются по городу с испражнениями, чтобы в героический момент использовать их как идеологическое оружие. С педагогами и детьми — участниками конкурса на лучшее сочинение по родной истории — органы ведут закрытые установочные беседы, потому что открыто сказать здесь нечего или просто опасно. Альтернативный либеральному проект приходится доносить иносказанием — через якобы историческую мифологию и псевдонауку, бегающую с липовыми диссертациями от экспертного сообщества. Если люди борются за святое, то почему у них все так нечисто и через колено, с использованием служебного положения?

Свобода как ценность и как наказание

Можно разделять какие угодно идеи и ценности, но и сам этот плюрализм лежит в основе именно либеральных принципов. Но можно оценивать либеральный проект и от конкретной исторической ситуации, в которой оказалась страна после окончания коммунистического эксперимента. После засилья советской идеологии ждать от людей настоящей идейности не приходится. Гипертрофированный и насильственный советский коллективизм разрушил российские традиции общинности и соборности;

общество на макро- и микроуровнях настолько разобщено, что солидарности, эмпатии и нормальной коммуникации нам впору учиться у атомизированного Запада.

Точно также деловой свободе и низовому экономическому либерализму нам впору учиться у коммунистического Китая. 

Государства держатся не только административной машинерией, но и «метафизикой власти». Это может быть царизм помазанников Божьих либо проект коммунистической эсхатологии — ничего подобного в России сейчас нет и в помине. Во власти есть идея беззаветного служения, но лишь собственным интересам. Есть даже иллюзии государственной миссии, но эта миссия почему-то не допускает даже мысли о возможности кому-либо самоустраниться или хотя бы умерить аппетиты ради общего дела. Проблема не решается простой заменой плохих на хороших, хапуг на честных. Скрепляющая метафизика власти если и восстанавливается, то не в одночасье. По крайней мере, в рабочем диапазоне времени мы будем иметь государство в таком состоянии, что его чем меньше, тем лучше. Это и есть вынужденный, конъюнктурный, «технический» либерализм — даже если либеральные установки понимать как оперативный проект. 

Такой ненасытный Левиафан, как у нас, возможен только в условиях немереной сырьевой ренты. Этих генералов кормит даже не мужик, а родная природа, от которой и так уже мало что осталось и в тайге, и в пойме Рублевки. Ресурсный социум обречен, и готовиться к смене модели надо было вчера, а не сейчас, когда точки невозврата могут быть уже пройдены. Светлые головы, привыкшие решать все за всех, внушают себе и людям, что Россия якобы не готова к свободе. Это как учиться плавать в бассейне без воды. Хуже того, положение дел в стране говорит о том, что к несвободе она не готова еще больше, строго говоря — не готова вовсе. Об этом свидетельствует состояние экономики, социальной сферы и самого совокупного госаппарата. 

Если иметь хотя бы минимальные представления об исторической совести, можно понять, что свобода может быть не только наградой, но и наказанием. История и в самом деле благоволит России: преступлениями прошлого столетия мы заслужили худшего. И если мы не завоевали и не обустроили свободу, чтобы жить, придется осваиваться с ней, чтобы выжить. 

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником
Рейтинг@Mail.ru

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera