Интервью

«Мы будем готовить реванш»

Филантроп, бывший алтарник, заключенный «Матросски» по «московскому делу» Алексей Миняйло вышел на свободу: интервью в «Новой»

Алексей Миняйло. Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

Этот материал вышел в № 109 от 30 сентября 2019
ЧитатьЧитать номер
Политика

3
 

29 сентября в Москве в 15:00 на проспекте Сахарова состоится митинг в защиту политзаключенных. На нем выступит в том числе и Алексей Миняйло, один из бывших обвиняемых по делу о массовых беспорядках. Он отсидел в СИЗО почти два месяца, и еще утром 26 сентября ему грозило 8 лет реального срока за действия, которых он не совершал. Однако на продлении меры пресечения прокуратура неожиданно попросила судью Карпова отпустить Миняйло прямо в зале суда. И судья сделал это, заявив, что вообще не видит состава уголовного преступления. Вечером того же дня Следственный комитет снял с Миняйло все обвинения и закрыл его уголовное дело. О прекрасной России будущего, мудаках и любви Миняйло рассказал специальным корреспондентам «Новой Газеты» Илье Азару и Ирине Гордиенко.

Съемка: Влад Докшин, монтаж: Глеб Лиманский / «Новая газета»


Илья Азар: Почему после освобождения из СИЗО ты поехал не домой, а на одиночные пикеты к администрации президента?

Алексей Миняйло: Ну а как иначе?

И.А.: Принять душ, в конце концов.

— Душ я принимал в среду в СИЗО (Миняйло освободили в пятницу. — «Новая»). Меня общество вытащило, и я считаю важным сделать этот символический жест и показать свою солидарность с обществом.

И.А.: А как же мама?

— Все воскресенье я проведу с семьей, поедем на дачу собирать яблоки.

Ирина Гордиенко: Дело о «массовых беспорядках» вызывает большой общественный резонанс, но мы видим его с этой стороны, а откуда ты получал информацию о развитии дела?

— Из новостей по Euronews, из прессы, которая доходила до нас, и из огромного количества писем, которые писали люди.

С первого дня, как я попал в СИЗО, мне присылали по 30 писем в неделю. Всего я получил 226 писем. Это была огромная поддержка. Я в принципе и так понимал, что большое количество людей борется за меня и за всех нас.

Тем не менее, эти письма были очень важной манифестацией. Когда незнакомый человек пишет из Ярославля, что у него учеба, работа, но он находит время стоять в одиночном пикете за нас в своем городе, это очень важное проявление.

И.Г.: У вас в камере был телевизор?

— Да, в нашей хате был. Если хата на 40 человек, и там сидят серьезные ребята с сроками за реальные преступления вроде грабежа, то их Euronews мало интересует. Но у нас хата была на четыре человека, и кроме меня в ней сидели экономические.

Алексей в редакции «Новой газеты». Кадр: Глеб Лиманский / «Новая газета»

И.Г.: А какое отношение у них к тебе было как к политическому?

— Сложное, потому что [для них] это опасность. Из-за меня могли «взрывать хату». К тому же хотя они все понимали, что я невиновен, у них разное отношение к политическим моментам.

И.Г.: Взрывать хату — это что значит?

— Провести жесткий шмон, когда все летит в камере. Вещи летают, гречку высыпают на пол, чтобы посмотреть, не заныкано ли там что-нибудь.

И.А.: Как-то ты быстро впитал тюремный язык, ловко им так оперируешь

— Я как человек, который любит язык (я на истфаке МГУ учился на историко-филологическом), очень люблю быстро входить в нарратив того места, в котором нахожусь.

Например, арестанты никогда друг друга ни о чем не спрашивают. «Спросить» — это значит «предъявить». Это менты спрашивают, а арестанты «проявляют интерес». Когда ты хочешь там задать вопрос, ты говоришь: «Позвольте проявить интерес» (смеется).

И.Г.: Теперь ты будешь ботать по фене?

— Я не буду ботать по фене, но выступление на митинге в защиту политзаключенных в это воскресенье я с чего-нибудь такого начну. Курсану всех по арестантским делюгам.

И.Г.: СИЗО повлияло на тебя?

— Это бесценный опыт, которому я очень рад. Если бы еще общество за меня не страдало, то вообще хорошо было бы. Я отдельно позже опишу, чему я научился там. Сейчас уже готовлю специальный тренинг: «Уроки лидерства из тюрьмы».

И.А.: Ты, правда, не понимал в СИЗО, что все идет к тому, что тебя освободят?

— Я всю неделю предполагал, что меня освободят, но это было потому, что ко мне не приходили и не извещали о заседании по продлению меры пресечения, хотя по закону должны за трое суток.

По идее, если не извещают, значит, решили вообще не выходить на суд с продленкой, и просто придет следак и отпустит под подписку о невыезде. Но когда в нарушение УПК пришли вечером и заявили, что завтра утром будет суд, то я был уверен, что по мне приняли решение «гасить».

И.А.: Ты же знал о том, что Устинова, Губайдулина, Костенка, Конона и некоторых других обвиняемых по «московскому делу» отпустили. Тебе не было обидно, что их отпускают, а ты сидишь?

— Нет, не было. Я, наоборот, радовался, что ребят отпускают. Когда я работал в МГУ, мы с друзьями шутили, что в ректорате работает логика «взятых».

Это такие мертвые маги, у которых своя нечеловеческая логика, не поддающаяся анализу. Жестокая, бесчеловечная. Вот и в Следственном комитете то же самое.

Полагаю, что из тех, кто попал [в СИЗО], я больше всех был готов к этой ситуации. Для меня это еще одна возможность послужить обществу.

Задержание Алексея на акции «Он вам не Димон» 26 марта 2017 года. Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

И.Г.: А почему ты больше всех был готов?

— Я старше, я дольше всех арестованных занимаюсь протестной активностью. Ролевые игры, которыми я увлекаюсь всю жизнь, подготовили меня к противостоянию с настоящим злом. А в пенитенциарной системе очень мало настоящего зла.

И.Г.: Ты серьезно сейчас говоришь, что в тюрьмах у нас мало зла?

— Я имею в виду в той части, с которой столкнулся я. Как говорил один мой друг, который еще в «нулевые» годы занимался протестной деятельностью, там не зло, а «злишко». Его жалко, а не страшно.

А я даже злишка там мало встретил. Сейчас уже не то время, когда человека в СИЗО могут убить, как Магнитского. А к остальному я был готов.

Большое количество людей в письмах жаловались, что они отчаялись что-либо изменить. Я их ободрял, а они удивлялись, как это так, ведь это, по идее, они должны были меня поддерживать, а не наоборот.

И.Г.: В чем разница между «московским» и «болотным» делами? Они же, по сути, одинаковы.

— В отношении общества к этим делам. Когда было «болотное дело», то много людей, даже здравомыслящих, считали, что там были беспорядки, и люди применяли насилие. У меня огромное количество антиполитических знакомых, которым политика противна, и даже среди них нет ни одного, кто бы всерьез воспринимал обвинения в адрес участников митинга июля 2019 года.

Фигуранты «московского дела» встретились с отсидевшими по «болотному делу» на спектакле «Подельники» в «Театре.doc». Алексей Миняйло только что осободился. Фото: Глеб Лиманский / «Новая газета»

И.Г.: Почему в 2012-м не воспринимали, а сейчас воспринимают?

— Общество растет, выколупывается из яйца

И.А.: Это недостаточное объяснение.

— Я не политолог, я не могу все покровы сорвать с происходящего. Когда было «болотное дело», общество было на спаде, в ожидании, что сейчас припечатают.

А сейчас идет подъем самосознания: жизнь хуже становится, людям есть что терять. А те люди, для которых политика имеет какое-то значение, закалились, научились грамотно общаться с теми, кого политика совсем не интересует, и втягивать их в общий дискурс.

Плюс это же все происходит на волне московских протестов против выборов. А они абсурднейшие же! Я с 2007 года наблюдаю за выборами, и эти выборы — самые абсурдные. Такого не было никогда.

И.А.: Фальсификаций не было никогда?

— Настолько бесстыдных не было.

Эти московские выборы можно брать и сдавать в парижскую палату мер и весов как эталон бесстыдства.

И.А.: Это ты про что?

— Про недопуск кандидатов на выборы в Мосгордуму

И.А.: Так в Мосгордуму больше десяти лет никого не пускали.

— В 2009 году никого ничего не интересовало, даже меня ничего не интересовало. Даже вспоминать неинтересно. На прошлых выборах в Мосгордуму та же Люба [Соболь], например, честно не собрала подписи.

А здесь люди и барьер заградительный преодолели абсолютно честно. И с той стороны аргументация была такая: «Мы сделаем это, потому что можем, и нам похрену, что вы там говорите, мы просто нагло и бесстыдно будем действовать». С 2011 года настолько бесстыжего ничего не случалось.

И.А.: Но фальсификации на выборах 2011 года были намного бесстыднее, чем недопуск кандидатов на выборы в Мосгордуму. И столь мощный протест случился не из-за того, что Соболь или Яшина не допустили до выборов, а потому, что силовые действия властей и уголовные дела вызвали огромное возмущение.

— 27 июля случилось именно потому, что были показательно наглые действия властей.

И были такие люди, у которых, как и у меня, было понимание, что если мы Москву не отстоим, то с Россией — всё, аллес.

Если москвичи неспособны отстоять законность на выборах, то какой-нибудь Урюпинск и надеяться не может ни на что.

В суде на одном из заседаий по избрании меры пресечения. Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

И.Г.: Разве получилось отстоять?

— Удивительно, но получилось. Единороссы потеряли 13 мест в МГД. В Мосгордуме, конечно, сидит не Соболь и не Жданов, но тем не менее из оппозиционеров прошли [координатор наблюдателей Михаил] Тимонов и [кандидат от «Яблока» Дарья] Беседина. Вопреки всему чего-то достичь все же удалось.

Самое главное, что победа единороссов — пиррова: они расчехлились полностью еще до выборов, то есть ни один не пошел от партии, все самовыдвиженцы.

Я хочу подчеркнуть, что выборы в Мосгордуму всегда были никому ненужные. Я этой весной думал, что ничего не буду делать на них, потому что скучно и неинтересно, как всегда. Но тут вдруг такое происходит, и это власти сами создали.

И.А.: Мы сейчас с тобой разговариваем, чему очень рады, но ведь могло сложиться и иначе, и ты бы продолжал сидеть, и некоторые все еще сидят. И сидят они именно из-за этих выборов. Ты считаешь это адекватная цена?

— Нет, нет, тут нужно четко разделять. Есть позитивные итоги, есть негативные. Я бы пока еще окончательных итогов не подводил. Мы не сдаемся и будем биться за каждого человека, кто попал в это дело. И пока есть малейший шанс, мы будем его использовать.

Нужно понимать, что мое освобождение произошло не потому, что за мной никакой вины нет, а потому, что массовых беспорядков не было. Тот, кто бросил урну и не добросил даже, а его за это «закрыли» (Евгений Коваленко получил 3,5 года. — «Новая»), — тоже невиновный человек.

И.А.: Но «умное голосование» вряд ли было бы настолько успешным, если б не было дела о массовых беспорядках.

— Может быть, но я предпочел бы здесь не искать строгие выверенные логические связи. Потому что это цельный процесс. Например, дерево растет из-за чего? Из-за солнца? Земли? Из-за воды? Или из-за семечки, которая была брошена в почву? Тут все вместе, одно без другого не случится.

Здесь то же самое — это взаимосвязанный, сложный процесс. Все получилось так, как получилось, потому что одни выдвигались на выборы, другие им помогали, третьи протестовали, четвертые писали письма в СИЗО и передачи носили. Все это породило достаточно беспрецедентное общественное движение.

Одно дело отстоять Голунова, когда цеховая солидарность журналистов сработала, и другое — когда простых парней вроде меня отбивают.

И.Г.: Ты считаешь себя простым парнем?

— Я не Голунов, совершенно точно. За меня многие вписались, конечно, но это не то же самое, когда [главред Russia Today Маргарита] Симоньян звонит президенту.

Июнь 2019 года. Беспрецедентная кампания солидарности с журналистом «Медузы» Иваном Голуновым (на фото в центре) сделала возможным его невероятное освобождение и развал «наркотического дела», инициированного силовиками. Фото: Анна Артемьева 

И.Г.: 24 сентября общественные деятели, актеры, люди, известные на всю страну, подали обращение Медведеву в твою защиту с требованием освободить Алексея Миняйло. Через два дня тебя отпустили.

— Одно дело, когда это известный журналист-расследователь, и другое, когда мелкий предприниматель, активист, средний человек из некоммерческого сектора.

То, что удалось отбить меня и других парней, — это ступенька к тому, чтобы общество могло отбить любого невиновного человека. Это постепенный процесс.

Я в письмах из СИЗО неоднократно писал, что та активность, которая сейчас происходит, — это шаг к настоящему правовому государству, где человек выходит на свободу не потому, что он известен или за него вписались влиятельные люди, а потому, что он не виновен.

И.А.: Ты считаешь, что это исключительно эффект уличной активности общества?

— Нет, я думаю, что там работало много людей и в разных направлениях. Я уверен, что и среди чиновников есть разные люди, у которых разные взгляды на происходящее в стране.

Но уличная активность, безусловно, на руку тем чиновникам, которые за демократизацию, за открытость и против полицейского произвола. Им легче договариваться с силовиками, используя уличную активность как аргумент.

С другой стороны, эта активность вовлекает все больше людей. Центральная проблема, как мне видится, в том, что у нас государство огромное, а гражданское общество микроскопическое, и поэтому государство может делать все что угодно и легко раздавить любого. Наша задача сделать так, чтобы общество могло контролировать государственный аппарат. У нас по Конституции народ — источник власти, и такие победы, как в «московском деле», очень важны, потому что показывают, как должно быть.

Они излечивают у людей «выученную беспомощность», которая сформировалась в путинские годы. Хотя на самом деле она еще с советских времен осталась — мы же все выросли из сталинской «шинели».

Я был с тренингами в 38 городах России, и везде говорят одно и тоже: «Зачем вы это делаете? Ведь как власти скажут, так и будет, от нас ничего не зависит». А тут вдруг раз — и зависит.

С Голуновым — зависит, с Устиновым — зависит, с Миняйло — зависит.

Люди видят и понимают, что чего-то могут, и начинают отходить от принципа «моя хата с краю» и жить по принципу: «Это моя страна, это мое государство, и я несу ответственность за то, что в нем происходит».

В редакции «Новой». Кадр: Глеб Лиманский / «Новая газета»

И.А.: А ты не думаешь, что силовики сейчас отползли в сторону, но так просто не сдадутся, а готовят реванш?

— Конечно, они готовят реванш, но и мы будем готовить реванш. Никто и не ждет, что Бастрыкин возьмет и в Чехию улетит после этого.

Что Золотов станет либералом? Да ну, бросьте. Важно не Золотова переделывать, а чтобы гражданское общество становилось активнее и сильнее. И тогда уже Золотов просто ничего не сможет с этим сделать.

И.Г.: И что для этого нужно делать? Ты вот, что собираешься?

— Я собираюсь поддерживать демократические процессы в Москве и регионах. Продолжать, что я начал на этих выборах. Я же не просто тренировал сборщиков подписей, а упаковывал образовательные технологии для того, чтобы их транслировать в регионы, чтобы люди в регионах могли тренировать сотрудников своих штабов так же хорошо, как это происходит в Москве.

Сейчас я буду заниматься упаковкой штабных процессов, проводить интервью с лучшими штабистами этой кампании и делать пошаговое руководство. Мне будут помогать крупные консалтеры, люди с опытом HR, одни из лучших в России. И этот продукт поможет на местах выигрывать выборы гораздо эффективнее, чем это было раньше.

И.А.: Я так понимаю, что на прошедших выборах в Питере это бы не помогло.

— Нет, не помогло бы.

И.А.: Тогда почему ты думаешь, что это вообще где-то поможет?

— Выборы в Питере — это тоже уникум, с которым раньше мы не сталкивались. Невозможно создать палочку-выручалочку только моими усилиями и усилиями моих друзей. Но большое количество разнонаправленных действий создают возможности для изменения ситуации.

Это — как в футболе, где в команде не могут быть все игроки нападающими. Здесь тоже нужны люди, которые поддерживают демократические процессы, нужны люди, которые занимаются обучением, нужны те, которые ведут людей на баррикады.

И.А.: По-моему, в Питере произошла еще более, по твоему выражению, бесстыдная вещь. Никого там не зарегистрировали, потом даже Бортко уговорили сняться, а уж про то, что творилось на муниципальных выборах, я вообще молчу. И никакого общественного возмущения и протестного голосования там не было.

— В Питере, как мне кажется, основное бесстыдство было именно на муниципальных выборах, а они традиционно меньше всего интересуют людей. На губернаторских же выборах и не было реальных кандидатов, кроме, прости господи, Беглова.

Бортко — кандидат? Серьезно? Кто-то рассматривает деятелей советского театра и кино как политических кандидатов?

Читайте также

«Как политик я больше не существую». Владимир Бортко снялся с выборов губернатора Петербурга. По словам коммуниста, его отговаривал сам Кириенко

И.А.: «Умное голосование», я слышал, рассматривает.

— Об «умном голосовании» я узнал уже в СИЗО.

И.Г.: И считаешь его действительно умным?

— Мне из СИЗО было разобраться тяжело, но совокупный результат этих усилий в том, что у [кандидата в Мосгордуму, проректора ВШЭ Валерии] Касамары, за которую была вся королевская рать, выиграл никому не известный ингуш.

— И.А.: А это хорошо, что выиграл никому неизвестный ингуш, который уже поддержал кандидатуру единоросса на пост главы МГД, а через полгода, я уверен, и не вспомнит про «умное голосование»?

— Я думаю, что Касамара, прости господи, лучше все-таки была бы, но это железобетонное доказательство эффективности «умного голосования» как инструмента протестного голосования. Как стратегия прокатить «Единую Россию» на выборах — это выглядит разумным.

И.Г.: Ты уже 12 лет профессионально занимаешься выборами и как наблюдатель, и как человек, который пытается наладить технически сам процесс. Для тебя важны политические взгляды кандидата, которому ты помогаешь?

— Для меня важно, чтобы кандидат не был мудаком.

И.Г.: Если единоросс попросит о помощи, будешь сотрудничать?

— Если я буду уверен, что как человек он не мудак, то да.

И.Г.: А как же один из главнейших принципов наблюдательского движения, который состоит в том, чтобы следить за качеством исполнения законов, за чистотой выполнения процедур, и не важно от какой партии кандидат.

— Как наблюдатель и человек, который обучает людей, я готов со всеми работать — это моя твердая позиция. Но проблема в том, что единороссы не хотят наблюдать честно. Точнее, за все годы мы с подобным не сталкивались. Но если они всерьез захотят, то мы готовы помогать. А материалы игры «Наблюдатели против фальсификаторов» вообще доступны в интернете для всех желающих. Welcome!

Но если говорить о помощи в организации штабов и налаживании процесса работы, то конечно, мудакам помогать мы не будем.

И.А.: Насколько я понимаю, у тебя нет ответа на вопрос, почему тебя вообще задержали и так долго держали в СИЗО в отличие от других, у кого нет 318-й статьи. Почему с тобой так обошлись?

— У меня было до этого две административки, и на одной из них я демонстративно ушел из суда, поскольку меня незаконно доставили в суд. Может, этим я их выбесил, а может, тем, что объявил голодовку в знак солидарности с Соболь. После этого обо мне стали появляться платные посты в телеграм-каналах, что я переодеваюсь в Гарри Поттера, что я сумасшедший. А это просто одна из реконструкторских игр по книге «Дары смерти».

И.Г.: Есть мнение, что на самом деле ты стал заложником политического поведения Любови Соболь. Что об этом думаешь?

— Да ну, господи. Они серьезно думали сказать: «Люба, если ты не прекратишь паясничать, то мы его убьем?» Нет, конечно. Если такие люди, как Бастрыкин, думают подобным образом, то это стыд и срам.

И.Г.: А Соболь бы прекратила «паясничать», если бы ей такое условие поставили?

— Не знаю, это у нее надо просить.

И.А.: Немного циничный вопрос, но твоя голодовка в итоге стала изящным способом для Соболь прекратить свою, которая уже начинала наносить серьезный вред ее здоровью. Многие просили ее закончить голодовку, она отказывалась и прекратила в итоге только из-за тебя.

— Ты какую-то дичь говоришь. Я думаю, что если бы речь шла о реальной опасности ее здоровью, то она бы прямо сказала: «Слушайте, я хотела пойти на принцип, я считаю, что я живая вам нужнее, чем мертвая, и поэтому прекращаю голодовку». И не искала бы никаких изящных способов. Друзья мои, которые инициировали к ней обращение с просьбой остановиться и попросили мою маму подписать, вообще не фанаты Соболь.

И.Г.: А ты фанат Соболь?

— Я ее соратник и очень хорошо к ней отношусь. Меня вообще фанатом чего-либо или кого-либо нельзя назвать, мой фанатизм в прошлом.

И.А.: Но ты все время повторяешь фразу «любовь сильнее страха». Она о чем?

— Это не про Любу, а про то, что любовь — центральная движущая сила жизни. Это я говорю еще со времен апостола Павла.

И.А.: А ты застал его?

— Можно сказать, да. Мы с ним в ИВС перестукивались (смеется).

Алексей Миняйло в суде перед освобождением. Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

И.А.: Ну и как любовь может помочь победить режим?

— Очень просто. Человек выбирает, для чего он живет. Живет ли он, повинуясь каким-то простым вещам, желанию быть как все, страху — или пытается избегать наказания. Как мне многие говорили: «Леш, а ты не боишься, что тебя арестуют и уголовку повесят?» Я отвечал: «Конечно, боюсь, но еще сильнее я боюсь прожить бессмысленную жизнь, в которой я руководствовался страхом, а не любовью».

Я уверен, когда критическая масса людей начнет руководствоваться любовью, то они победят страх, который есть у всех. Только у психов его нет. И это залог того, что наши действия будут направлены на позитивные изменения, а не на то, чтобы убрать эту ужасную коррумпированную верхушку, а дальше пусть будет непонятно что.

Цель не убрать верхушку, а сделать Россию лучше.

Поэтому мы думаем, что нужно сделать, какой должна быть лучшая Россия будущего, что мы должны для этого сделать, сегодня, завтра, через год.

И.А.: А любовь причем здесь?

— Тебе до сих пор непонятно? Человек в своих действиях руководствуется любовью к родине, любовью к людям. Такие действия невозможны, если человек руководствуется эгоизмом или ненавистью.

И.А.: Только что начал говорить про страх быть задержанным, а многих, мне кажется, именно любовь останавливала от выхода на несогласованную акцию. Любовь к жене, детям, да и к маме.

Родители Алексея Андрей Петрович и Надежда Георгиевна. Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

— Тут какая-то терминологическая непонятка (надолго задумывается). Это как раз останавливает страх, что со мной что-то произойдет, и пострадает семья. Но если все будет идти так, как идет сейчас, и эту ситуацию не менять, то все окажутся в беде.

Когда тонет корабль, то нужно не отбегать на ту часть корабля, которая еще не затонула, а нужно пробоину заделывать. Если этого не делать, а думать о жене, то она просто на две минуты позже утонет. Вот и все.

И.А.: Корабль тонет быстро, а Россия еще будет долго тонуть. По-моему, из твоих слов снова следует, что общественное важнее личного.

— Нет. Я сейчас читал Бердяева, и это не вопрос, что личное важнее общественного или наоборот. Это вопрос того, как человек видит свое место в мире. Это не так, что я отрешился от всего своего и сковал себя цепями коллективного долга. Нет. Я лично себя проявляю таким образом, так реализую, а не бросил свою жизнь на алтарь. Такова моя роль в этом мире. Если же я буду действовать по-другому, то это не будет означать, что я личное ставлю выше общественного, а будет означать, что я отказался от своего «Я», что я из человека, который занимает активную жизненную позицию, помогает другим людям в себя поверить, стал другим, скучным человеком, который, как жучок, ползет до конца травинки, и, когда доползет, — всё.

И.А.: И сколько людей, которые думают, как ты?

— Думаю, мало. В России, наверное, миллион.

И.Г.: И ты не называешь это фанатизмом?

— Нет, потому что у России очень тяжелая история, и то, что многие люди занимают, во-первых, позицию «позаботиться о своей жене», они просто не понимают, что это не забота; а во-вторых, они находятся в депрессии.

Я прошел через две тяжелые депрессии и очень хорошо вижу, что Россия находится в ней.

А когда человек в депрессивном состоянии, он не может действовать, даже если понимает, что нужно делать. А если не понимает, то тем более. Надо как-то Россию из депрессии вытаскивать.

Петр Саруханов / «Новая»

И.А.: Вот Данила Беглец. Он вроде случайно попал на митинг, но, предположим, что неслучайно. Вот его арестовали и посадили в колонию на два года, а у него остались два маленьких ребенка и неработающая жена. Она придет к нему на свидание, а он ей скажет: «Родная, любовь победит страх»?

Во-первых, общество за три дня собрало 500 тысяч для его жены. Я понимаю, что это не замена отцу, но, по крайней мере, решение материальных вопросов на какое-то время. Во-вторых, любое изменение — рискованное.

Можно не ходить на митинги и убрать этот риск из своей жизни, можно не защищать других людей, но ты не уберешь из своей жизни риск, что твою жену с детьми на переходе переедет сынуля прокурора, и ему ничего за это не будет.

Твою жену еще сделают виноватой, а тебя оштрафуют, чтобы починить фару на его «Мерседесе». Можно сидеть дома, но не убрать риск, что ФСБ взорвет твой дом, или террористы, которых оно не смогло остановить. Можно спрятаться в катакомбах, но есть риск, что безумный диктатор начнет ядерную войну.

И.А.: А тебя не удручает, что при всем максимальном накале страстей этим летом на самый большой митинг в таком большом городе, как Москва, вышло всего 60 тысяч человек?

— Нет, не удручает. Я смотрю на динамику, и 60 тысяч — это как на «Болотке» в 2011 году. С тех пор сотни тысяч наиболее активных людей уехали из Москвы, «Болотка» была зимой, а летом все в отпусках и на расслабоне. К тому же митинг этот был после того, как началось уголовное дело, как ОМОН и Росгвардия жестоко били людей дубинками, им за это ничего не было. Так что динамика просто охрененская. Конечно, хотелось бы, чтобы пять миллионов москвичей вышли на улицы, но нет.

И.А.: А как ты вообще относишься к несогласованным акциям? Как пострадавший от такой, ты считаешь уместным их устраивать или призывать на них?

— Если по чесноку, не бывает несанкционированных акций. Все акции, которые были этим летом, — абсолютно законные на 100%. Есть постановление ЕСПЧ, и в международных обязательствах, которые Россия на себя приняла, есть такой термин как спонтанный митинг. Когда его цель настолько срочная, что процедуру согласования провести невозможно. Как в случае с Голуновым или выборами, повод просто станет неактуален, если за две недели подавать заявку. В этих случаях предписывается не разгонять эти акции просто в силу их несанкционированности. Если начинаются погромы, поджоги и насилие, то это уже другое, но этого-то не было.

И.А.: Мы же понимаем, что в России акция, на которую не получено согласование, закончится разгоном.

— Ну или не закончится, как Марш матерей или акция 31 августа (на несогласованном властями шествии никого не тронули, но несколько ее участников были задержаны и отправлены под административный арест пост-фактум. «Новая»).

Это как разница между ребенком и взрослым. Ребенок все делает с разрешения взрослого. Есть такой термин в психологии — сепарация, когда подросток становится самостоятельным и не зависит от родителей. Общество проходит период сепарации и перестает спрашивать: «Папа, а можно мне на митинг пойти?» Оно просто идет на митинг и говорит, что ему похер на то, что считают «взрослые», так как его действия законны.

Алексей Миняйло в суде перед освобождением. Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

И.Г.: То есть люди, которые призывают на акции, не несут ответственности за то, что на ней происходит и чем она заканчивается для других людей?

— Несет ли ответственность за изнасилование женщина, которая пошла через парк в короткой юбке? Нет, не несет. Несет ответственность только насильник. Так и за любое насилие, которое происходит на акции, ответственны силовики.

И.А.: А если ты по каким-то причинам эту девушку идти через парк отправил? Допустим, вы шли вместе, но тебе пришлось срочно убежать по делам? Она пошла одна, и ее изнасиловали. Формально ответственность не твоя, но…

— (Задумывается.) Девушку я бы все-таки не отправил, а свобода завоевывается в борьбе. Если мы хотим, чтобы у нас народ был источником власти, чтобы власть зависела от народа, то нам нужно рисковать собой.

И.Г.: А мы хотим? А кто эти «мы»?

— Ну я хочу. Остальными повелевать не могу.

И.А.: А Устинов? Он стоял у метро, ждал друга, в акции не участвовал, но его задержали как участника и отправили в колонию.

— Да, и что?

И.А.: Ну то есть это издержки?

— Ты хочешь сказать: «Давайте не протестовать, чтобы не было случайных жертв»?

И.А.: Я ничего сказать не хочу, а хочу, чтобы ты этот аргумент, который приводят очень многие люди, отбил.

— Таких устиновых в России сейчас десятки тысяч. Весь спецблок «Матроски» забит людьми, которые сидят там по беспределу, потому что у них отжимают бизнес или делают их козлами отпущения по коррупции — там умирает глава Серпуховского района [Шестун]. Если мы не будем бороться за свои права, то этих людей будет становиться все больше и больше.

Сейчас бизнес может отжать какой-нибудь полковник и просто человека убить, а виновного не накажут. И если мы не будем бороться, то через пять лет и сержант сможет так делать.

И.А.: Это демагогия, конечно, потому что ты как бы борешься за свободу Устинова как гражданина, а при этом одновременно отправляешь его в тюрьму, лишая свободы.

— Лишаю не я, а больная государственная машина. На страну напала вражеская армия, и ты говоришь: «Чтобы избежать потерь, мы не будем сопротивляться, чтобы, не дай бог, кого-то в бою не застрелили».

И.А.: Но оправдывает ли цель средства?

— Это простая этическая вилка, к которой ты все пытаешься свести, но если ты скажешь, что цель не оправдывает средства, то жертв будет еще больше.

И.А.: Но, по факту, прошла несогласованная акция, которую объявил Навальный и даже попытки не сделал ее согласовать, и теперь общество все силы уже месяц тратит на то, чтобы достать из тюрьмы людей, которых на этой акции задержали ни за что. И сейчас, когда достанет, скажет: «Ну все, мы столько всего сделали, мы устали».

— Ну, ничего страшного. Отдохнут, и когда будет надо, снова впишутся.

И.Г.: На твою апелляцию пришли пятеро батюшек, чтобы поручиться за тебя…

— Спасибо им огромное!

В суд к Алексею Миняйло пришли священники. «Алексей невиновен, и мы считаем, что дело о массовых беспорядках должно быть прекращено», — заявил журналисту «Новой» протоиерей Алексей Уминский, настоятель храма Живоначальной Троицы в Хохлах. Фото: Ирина Гордиенко / «Новая»

И.Г.: Пока мы ждали начала заседания, я спросила, почему только 180 священников подписали письмо в твою защиту и других политзаключенных, на что они развели руками и сказали, что главная проблема не в том, что люди боятся, а в том, что им все равно. После письма в провинции на священников начали давить местные епархии. Московские решили попросить прихожан выступить в защиту священников, но собрать удалось со всей страны только три тысячи подписей. И люди, кто не подписал, они не боятся, им все равно, печалятся священники. Что с этим делать?

— (Задумывается.) Чаще всего за позицией «меня это не касается» стоит страх. Потому что просто поставить подпись — это три секунды. Если он их жалеет, значит, это не просто безразличие. Но часто это апатия и депрессия, про которую я говорил. Одно из средств борьбы с ней — это маленькие победы.

Вот ты встал с кровати утром, не три часа провалявшись с мобильником, а два с половиной. Это маленькая победа. Протер пыль, хотя не хотел, — это маленькая победа. Поучаствовал в вытаскивании пятерых людей из тюрьмы — это маленькая победа. Постепенно так страна выходит из депрессии.

И.А.: Ты рассказывал, что был сторонником Путина.

— В начале 2000-х, когда он только пришел. Ну а что? Он был молодой, говорил вполне себе либеральные вещи. А я был глупый, мне было 16–17 лет. Но Путин сейчас совсем другой человек, и если послушать его старые интервью, то он много вещей говорил, которые сейчас не говорит.

И.А.: Ты в последнем слове говорил, что поворотной точкой для тебя стало дело Аракчеева и Худякова. Это суперстранно. Ты русский националист?

— При чем тут национализм?

И.А.: Те, кто их защищал тогда, в основном были националистами.

— Наверное, да, но я читал «Живой Журнал» Ройзмана, он про это дело активно писал, и я не поленился и изучил материалы дела, и мне стало очевидно, что это невиновные люди, которых по беспределу закрывают. Это было для меня шоком. Тогда я еще не верил, что это возможно. Дело это шло на высшем уровне, и там все изменилось, когда Рамзан Кадыров сказал, что присяжные воли чеченского народа не понимают, и их приговорили в военном суде.

И.А.: Это 2007-й год. А разгон НТВ, дело Ходорковского, Беслан, отмена выборов губернаторов — тебя не шокировали?

— Про разгон НТВ я думал, что это разборки между олигархами, в посадку Ходорковского я не вникал и думал, что, наверное, наворовал. Про Беслан я только по телевизору видел.

И.А.: А «Новая газета» как же?

И.Г.: Почему ты ее не читал тогда, действительно?

И.А.: Для кого мы пишем-то вообще?

— (Смеется.) Может быть, вы так писали, что я вас не читал.

И.А.: В движении «Наши» не состоял?

— Нет, но мог бы. Когда я был ранним студентом, у меня никаких к этому не было антипатий.

И.А.: Какая таинственная метаморфоза с тобой произошла!

— Нормальная метаморфоза. У любого человека, который начинает воспринимать эту реальность осознанно, быть сторонником этой власти не-воз-мож-но!

Фото: Лилит Саркисян / «Новая газета»

И.А.: А какая финальная цель у тебя? Добьемся освобождения всех фигурантов «московского дела», а потом что?

И.Г.: В прекрасной России будущего.

— Будет день — будет пища. После того, как мы всех вытащим, я точно буду заниматься инфраструктурой демократии.

И.Г.: Выборами?

— Выборами в первую очередь, но и поддержкой демократических вопросов на местах. Местным самоуправлением.

И.Г.: И как ты это планируешь делать?

— Пока не знаю, но возможностей и технологий для этого тоже много, чтобы постепенно наращивать возможности народовластия.

И.Г.: А благотворительность, которой ты занимаешься больше 10 лет? Скорее, она про любовь…

— Основное, что я делал, — это было социальное партнерство с крупным бизнесом. После этой уголовки на этом можно смело ставить крест. Никто не будет рисковать, чтобы со мной вести переговоры. Но как смогу — буду помогать.

И.Г.: Мне, наоборот, рассказывали, что крупный бизнес не публично, но оказал довольно большое влияние на твою историю. То есть эти люди не бросили тебя.

— Есть большая разница, когда человек как частное лицо кулуарно что-то делает, и совсем другое, когда менеджер крупной компании публично договорился с Алексеем Миняйло о таких-то благотворительных проектах. Это невозможно в ближайшие годы.

И.Г.: Может, в твоем конкретном примере и невозможно, но мне понравилось, как ты в интервью доходчиво рассказывал про «бедных котяток». Что одно дело, когда приходят и просят денег бедным котяткам, и совсем другое — когда предлагаешь продукт. У нас эта важнейшая сфера в стране почти не развита. Кто же ею будет заниматься, если не ты? А как же любовь?

— Как смогу, продолжу, но фокус мой будет смещаться в сторону гражданских и политических вещей. Тем более что обучением НКО-технологиям работы с бизнесом активно занимается фонд Мити Алешковского «Нужна помощь». Я даже не могу сказать, что тут есть, кому подхватить знамя: у них стяг гигантский, а у меня небольшой флажок на их фоне. Тут все путем.

И.А.: Митя Алешковской, кстати, назвал тебя «до противного хорошим». Это точная формулировка?

— Ну что мне сказать? Нет, я плохой? Или да, я хороший?

И.Г.: Более того, в других интервью тебя называли «божьим человеком»!

— Мне приятно. Я стараюсь, вопреки тем недостаткам, которые у меня есть, быть хорошим человеком. Настолько, насколько возможно. Не чтобы меня называли хорошим, а чтобы я чувствовал в этом внутреннюю потребность. Вопреки тем недостаткам, которые у меня есть.

Сюжет «Новой» о семье и друзьях Алексея Миняйло был снят, пока он сидел в СИЗО. Съемка: Влад Докшин, монтаж: Александр Лавренов / «Новая газета»


И.А.: Твоя мама сказала про тебя: «Леша не революционер. Он не хочет все разрушить, он хочет улучшить систему, заставить работать ее по своим же правилам».

— Я не революционер, я хочу построить прекрасную Россию будущего. И если для этого надо что-то сломать, то окей, но не ради того, чтобы все уничтожить и потом делать неизвестно что.

И.А.: А разве, чтобы что-то создать в этой стране, не нужно разрушить все это? А иначе будет, как сейчас, когда неразрушенное в 90-х советское уже проросло через новую надстройку.

— Я не говорю, что не надо ничего рушить, но центральный мотив — у меня созидательный.

Много всего надо порушить в России, но не из ненависти, чтобы уничтожить, а из любви, чтобы создать.

И.А.: А как мы будем с любовью проводить люстрацию? Будем цветочки дарить судьям, которым закроем доступ к профессии?

— Мы дадим шанс тем, кому можно.

И.А.: Это как? Люстрация работает, только если она полная. Иначе опять проскочат такие же персонажи.

— Про люстрации у меня не хватает компетенции говорить, но разница между человеком, который руководствуется ненавистью, и человеком, который руководствуется любовью, она всегда очевидна. Всегда.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera