Сюжеты

Душу держит за рукав

«Кино как молитва» — фильм Андрея Тарковского об отце Андрее Арсеньевиче Тарковском добрался до Москвы

Этот материал вышел в № 116 от 16 октября 2019
ЧитатьЧитать номер
Культура

Лариса Малюковаобозреватель «Новой»

2
 

Мировая премьера состоялась на Венецианском кинофестивале в программе «Классика». Фильм сшит из не публиковавшихся ранее аудио- и видеозаписей. В том числе материалов, хранящихся в архивах Тарковского во Флоренции и в России. Семейные видео, дневниковые записи, ежедневники.

Все это складывается в монолог режиссера о своем кинематографе, о муках поиска — ​которые и счастье, и фатум, о препонах, которые отравляют жизнь. О замыслах. О культуре и смысле существования человека. Никаких говорящих голов. Только сам Тарковский и его фильмы. И еще поэзия Арсения Тарковского, оказавшая грандиозное влияние на кино Андрея, зарядила поэтический склад его картин, духовное напряжение, которое звенело и в его кино, и во взаимоотношениях с отцом.

«Кино как молитва» — ​попытка погружения в таинство кинематографического образа, приобщения к внутренней работе художника.

Топонимия картины простирается от Суздаля, Тучкова, Миясного до шведского острова Готланд (где снимали «Жертвоприношение»). Но больше всего съемок в Италии, ставшей режиссеру вторым домом: Рим, Баньо-Виньони, Сан-Грегорио, Роккальбане. Пейзажи, которые он видел в конце жизни. Среди открытий фильма — ​редкие снимки, сделанные самим Тарковским в Италии и России. Словно меняешь оптику и смотришь на мир его глазами.

У фильма «Кино как молитва» — ​долгая жизнь. О нем уже мечтают киношколы мира. Это не мастер-класс в привычном понимании слова. Скорее, приглашение в лабораторию гения, который пристрастно анализирует свою работу, находки, сомнения. Делится сокровенными мыслями о религии — ​которая для него духовное начало его фильмов.

Поэтому и само искусство, по Тарковскому, — ​молитва. А вершина искусства — ​когда твоя молитва становится близкой другим.

Вот он сидит на подоконнике, размышляя о детстве, которое питает творчество всю жизнь. Наверное, так можно сказать о любом авторе, но для Тарковского — ​детство с его травмами, уходом отца из семьи, послевоенным лихолетьем — ​строительный материал ломкой и стройной поэтики. И в «Зеркале» есть мучительное усилие восстановить канувшую в небытие Атлантиду: шорох листвы, мокрые от дождя деревянные ступеньки и перила старого крыльца, куст сирени, яблоки, стол во дворе, отец, ветер.

Не менее любопытны его «несвоевременные мысли» о времени. О хмеле оттепели, когда хотелось высказываться, простраивать перспективы. Как быстро это похмелье рассеялось. Уже «Иванову детству» досталось за… пацифизм. Какая крамола! Когда вся идеология страны братства и интернационализма отстаивает право на справедливую войну… А тут фильм с мощным антивоенным призывом, уравнивающий войну и смерть. «Не ко времени». И тогда. И сейчас.

Пиком разрыва между официальными кинокругами и художником стал «Рублев». Тут начальство и официозных критиков вовсе понесло: картина «антиисторическая», «антирусская». Да и с героем — ​индивидуалистом «вышла промашка». Как доказать рьяным борцам за коллективизм в кино — ​тоскует режиссер, — ​что мой герой-монах, потому и противопоставляет себя мирскому существованию.

Тарковский относится к тому редкому типу творцов, для которых жизнь и творчество — ​неразделимы.

С каждым фильмом связан какой-то этап жизни. И когда он задумывается над мощным воздействием природы на человека, нашей тотальной взаимосвязи — ​появляется «Солярис» с его магистральной мыслью о людях как поводе для любви.

Примерно в это время он строит дом, замысливает новое кино и пишет… «а может быть, плюнуть на все…»

И ностальгию Тарковский начинает испытывать еще дома — ​от ограничения пределов полета души. Его все больше притягивают характеры, находящиеся в состоянии тяжелого душевного неравновесия, которые ищут способ утвердиться в вере своим идеалам.

Фильм «Кино как молитва» снят с тактом, серьезностью, почтительным вниманием к иконе авторского кино, даже с пиететом. Поэтому не лишен некоторой назидательности, монументальности, благоговения, внутренней статичности.

Да и некоторые суждения Андрея Тарковского, к примеру, о России, которая покажет миру пример нравственности и духовности, сегодня выглядят утопично.

И все же от харизматичности, взнервленности режиссера всех времен и народов — ​невозможно оторваться. И параллельно копится ощущение трагедии многомерного художника, распятого в одной плоскости.

В его старой пишущей машинке в итальянском доме от сквозняка колышется белый лист, заправленный в каретку. От этого листа — ​к распахнутому окну, к дрожащим листьям. Выше, выше, над деревьями и морем черепиц Тосканы. «Если ангел объектива под крыло твое берет,/В сердце дунет ветер тонкий,/И летишь, летишь стремглав,/А любовь на фотопленке/Душу держит за рукав». И сквозь поэзию Арсения Тарковского словно слышишь голос Андрея Арсеньевича, сформулировавшего для себя, что такое художественный образ: «Это отношение абсолютной истины к нашему художественному сознанию». Формула поэта, одной рукой прикоснувшегося к земле, другой — ​к небу.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera