Интервью

Нигина Сайфуллаева: «Важно убрать ноту стыда, с которой мы живем»

Почему режиссер решилась на сексуальную революцию в нашем бестелесном кино?

РИА Новости

Этот материал вышел в № 119 от 23 октября 2019
ЧитатьЧитать номер
Культура

Лариса Малюковаобозреватель «Новой»

2
 

Фильм «Верность» талантливого режиссера Нигины Сайфуллаевой — размышления о чувственности, сфере скрытого, голосе тела. О том, насколько кризис человеческих отношений связан с сексом. О разрушении автоматизма семейной связи. Случайно увидев откровенные СМС в телефоне мужа-актера (Александр Паль), Лена (Евгения Громова) «прозревает»: муж — изменник. Мир начинает рушиться. Решив изменой наказать измену, героиня отправляется в путешествие в иррациональное, постепенно перетапливая ревность в травматичное чувство внутренней свободы. Начав с банальной завязки, режиссер и ее соавтор Любовь Мульменко ныряют в перепутанные переулки подсознания, сплавляя эротику с психодрамой.

— Как же вы осмелились снять столь откровенное кино, когда опять табуированы многие темы, в том числе тема секса?

— Когда мы задумывали фильм, не думали ни о каких ограничениях. Хотелось поговорить на волнующие темы без оглядки на госполитику, на социальные обстоятельства, желание кому-то что-то доказать.

— Вы так пренебрежительны к государственной политике?

— Мне казалось, мы не нарушаем никаких правил. И я оказалась права, фильм выходит без каких-либо ограничений. Это означает, что не все еще запрещено.

Самое главное, не допустить цензуру снизу.

Возможно, мы пролезли через какой-то зазор, но все складывалось безболезненно. Да, 18+, но у него есть прокатное удостоверение.

— Не было со стороны продюсеров, чиновников никаких требований вырезать ту или иную сцену?

— Монтаж остался таким, каким я его задумала. На этапе сценария меня предупреждали о том, что вряд ли «это» выпустят на экран, тем более широкий. Я была морально готова: значит, фильм увидит лишь фестивальная аудитория. Нам повезло. Далеко не всем так везет.

— В той легендарной фразе про отсутствие секса в СССР было еще и заявление, что «мы категорически против этого!», но согласитесь, в нашем обществе не только у начальства существуют темы, которые обсуждать не принято.

— Это начинается с семьи, с культурного бэкграунда наших родителей, для которых телесность связана с чем-то запретным, грязным. О чем не стоит говорить вслух. Но тело есть у каждого, и с ним приходится как-то справляться.

Надеюсь, фильм (даже если и вызовет негативную реакцию) тем не менее поднимет вопросы задавленной чувственности, осознанности в отношениях, принятия тела.

Ведь открывается перспектива для обсуждений. Как с #MeToo, кстати. Жертвы насилия, узнав об опыте других людей, осознали, что с ними происходило. Пусть ругают. Но чтобы закидывать камнями фильм, придется подбирать какие-то слова, формулировать мысли. И это, мне кажется, движение к легализации «запретной зоны». В глубине души надеюсь, что зритель окажется гораздо свободнее, чем мы его привыкли воспринимать.

— У нас даже вокабуляра не хватает говорить про «это». В этом смысле фильм в какой-то мере просветительский.

— Не являясь исследованием, он провоцирует на диалог зрителей между собой. В этом его главная ценность. То есть будет работать не фильм, а сами зрители.

— Помню показ фильма на «Кинотавре». Помню растерянность ваших коллег: «Ну ладно, мы, люди просвещенные, можем обсуждать рискованные темы в спальне. Но не на публичном же показе?» Встречали такую реакцию?

— Мы ее уже встретили. Здесь двойственный момент: творческим людям неловко признаться в какой-то косности. Поэтому они не всегда признаются открыто. Остальным проще и себе, и другим «закрыть тему», у них однозначное негативное мнение.

— Увы, мы живем в эпоху «однозначных мнений» по любому поводу.

— Вместо того чтобы объяснять, доказывать, докапываться до смыслов — проще обругать. Все. Разговор закончен.

Особенно это присуще интернет-среде. Там реакция на трейлер на 99% негативная, и лишь 1% тех, кто готов хотя бы рассуждать или предположить, что не все так просто.

— В чем претензия?

— В пропаганде разврата… Зачем нам проститутки…

— В фильме предчувствие измены раскрепощает чувственность героини, взрывает изнутри ее мир. Но ведь не всегда можно выжить после подобного землетрясения?

— Мне было интересно не уничтожить ее или наказать, а вернуть к нормальной жизни. Показать, что кризис часто необходим для возвращения гармонии. Она выходит из своего приключения, безусловно, с потерями. Нельзя отменить содеянного: аморальное поведение нарушает границы другого человека. Но с моей точки зрения, ей был необходим этот этап. Она бы не смогла выбраться из затяжного тупика в отношениях с мужем без осознания себя.

— Разумеется, фильм шокирует зрителя. Но в нем есть свой подход к измене, ее истоков, последствий.

— Тут мы не просто фантазировали, но изучали вопрос с психологами, сексологами. При этом совершенно не хочется, чтобы это высказывание было воспринято как руководство к действию. У кино другой принцип воздействия. Каждый сам оценивает свои риски в отношениях с партнером. Далеко не все могут простить измену, и первый же опыт рушит отношения. Но есть пары, для которых измена — двигатель в пути друг к другу. Психотерапевты советуют: чтобы пережить измену, развить отношения, необходимо проговорить причины неверности. В нашем фильме герой Александра Паля действует по неправильной схеме: выпытывает подробности, «как именно все было». И выяснилось — это классическое поведение отчаявшегося партнера. Он не спрашивает: «Почему?» Но мы же и не сочиняли инструкцию, «как надо» или «как улучшить отношения». Хотелось обратить внимание зрителя на проблемные точки в браке, в себе, чтобы он в той или иной степени узнал себя, даже если совсем не похож на героев. И когда нас обвиняют в пропаганде и оправдании измены … Эта задача перед нами не стояла.

Кадр из фильма

— У актеров были к вам в этом смысле вопросы?

— Мы подробно разбирали всю историю, спорили и находили вместе решения. Актеру необходимо полностью понимать, почему его персонаж именно так поступает, даже если в жизни действовал бы совершенно иначе. Поиск мотивации был самым интересным, эмоциональным этапом создания фильма.

— А что привнесли в свои характеры Евгения Громова и Александр Паль, сыгравшие, на мой взгляд, замечательно.

— Существенных изменений не было, Саша и Женя гармонично вписались в материал. Мне не близок способ «роль как преодоление», требующая от актера ломки. Здесь подобраны актеры, близкие своим персонажам. Не биографически, а по психотипу. Хотелось показать противоречивую, часто иррациональную территорию отношений. И в жизни часто думаешь одно, делаешь другое. Полагаешь, что по одной причине — в итоге выясняется, что тобой двигали бессознательные механизмы. Вот эта вулканическая зона — самая интересная. Актерам такой сложный рисунок роли доставляет удовольствие, так как им приходится работать не только с первым и вторым планом эмоций, но и с третьим. С Женей мы иногда хохотали — насколько многоуровневая у нее задача в действии: «взяла стакан воды и посмотрела ему вслед».

— Вы затронули в фильме еще одну тему. Если мы себя не очень хорошо знаем, как же ничтожно мало знаем друг о друге, даже если спим в одной постели.

— Жизнь учит, что прежде чем разбираться «в отношениях», нам придется разобраться в себе. Проблема непроговоренности стоит не только между партнерами.

Отношения разрушаются во взаимных претензиях, потому что ты и сам не можешь объяснить себе, чего хочешь. А в таком запутанном состоянии только и остается, что обвинять.

— Мне кажется, это отчасти связано с нашим менталитетом. Мы же знаем по кино, как американцы в ситуации конфликта предлагают: «Давай поговорим об этом». У нас же можно взять стул… напиться… перестать разговаривать… повеситься, в конце концов.

— Согласна, но и до нас докатилась психотерапевтическая волна. Уверена, что психотерапия поможет в какой-то мере людям стать адекватнее, научит формулировать чувства и работать с ними.

— Вроде бы и вы с помощью специалиста изживали в себе ревность. Кино — своего рода психотерапия. Работу над фильмом можно рассматривать как способ не только обнародовать проблемы, но подступиться к их решениям?

— Вы правы, кино — действительно психотерапия. Мне, например, не подходит психотерапевт, с которым нужно работать долго, когда ты пассивный участник. Не моя динамика. В кино ты деятельно формулируешь задачи, ищешь их решение.

Слушайте, сейчас все звучит так, будто я снимаю кино, копируя свою жизнь. Это не так. Драматургия жизни устроена не киношно. Да и сценарист тогда зачем? Садись и записывай, как было. Вступая в зону фантазий, получаешь возможность прожить альтернативную жизнь как свою. Кино занимает в моей жизни колоссальное время, и надо найти железную мотивацию, чтобы не остыть, двигать эту историю несколько лет.

С этим фильмом все началось с «ревности» (таким было и рабочее название). С чувства, а не с конкретного эпизода моей биографии. По ходу работы над сценарием, замысел начал серьезно трансформироваться. Ревность перестала удерживать мое внимание, и мы с Любой Мульменко стали развивать придаточную линию с сексуальной самоидентификацией, которая уже равно волновала нас обеих.

— Вы выкладывались, делясь своими страхами, проблемами, и это дало фильму ощущение нежности. Вы рассказывали, как рос фильм вместе с вашим ребенком. Когда вы его ждали — кино сочинялось. Потом он родился, начались съемки. Сейчас он пошел — и фильм выходит на экраны.

— Иронично запараллелились долгожданные линии жизни. Появление ребенка захватывает маму целиком. Поэтому фильм подвинулся, уступив место мальчику. Но пришли госденьги, и мы с младенцем договорились делить время.

Уверена, нежность, про которую вы говорите, и осознание какой-то божественной красоты человека, он, безусловно, мне передал. Вот вам и ответ на вопрос: чем отличается женская режиссура от мужской.

— Если разница вообще существует, то в чем она?

— Думаю, это связано с более глубоким погружением в женский характер. Впрочем, эта формула разваливается, как только вспоминаем прекрасные фильмы авторов-мужчин, где глубокие, интересные героини. И все же именно женщинам чаще удается сделать женский персонаж живым, объемным, тонким, противоречивым.

— Интимные сцены в фильме сняты с тактом. Снимать секс без вульгарности невероятно сложно. С какими трудностями вы столкнулись на площадке? Говорят, чтобы снять подобное органично, вся съемочная группа должна раздеться. Необходима какая-то особая степень доверия?

— Я старалась изначально не подавать это как проблему. У меня нет стресса от мысли: «как мне сейчас всех уговорить». И мое естественное расположение заряжает и группу, и актеров: мы не говорим о чем-то постыдном, жутком. И нам не предстоит испытание. Важно убрать эту интонацию «неприличного», «кошмара», ноту стыда, с которой мы живем. Мы провели с актерами много времени, прежде чем начать снимать. Поэтому к моменту съемок сцены секса перестали отличаться от других сцен. Не пришлось прибегать к уловкам: поить актеров или обманывать, манипулировать ими или раздевать группу… В общем, нормальный кинопроцесс. Я вижу нервозность актеров тогда, когда они не понимают, зачем они это делают. Это касается не только эротических сцен, но и драматических.

Кадр из фильма

— Еще интересная тема — секс и политика. Наша власть играет в мачизм. Киссинджер говорил, что женщину более всего возбуждает наличие у мужчины власти.

— Не стану спорить: привлекательность мужчины, облаченного властью, увеличивает его сексуальность. Объясняю это не алчностью женщин, а базовой установкой на безопасность. Достаточно ли самец силен, чтобы заботиться обо мне и ребенке во время беременности и недееспособном периоде? Это отнюдь не бессознательный механизм. При этом далеко не всегда мужчины тянутся к властным и успешным руководительницам. Это скорее пугает. В политике у нас мало женщин, их не допускают, хотя по статистике огромное количество руководящих постов занимают женщины. Значит, они прекрасно справляются с этими задачами.

— Ваш фильм в какой-то степени идет против волны #MeToo. Женя — не только не жертва, она сама готова рассматривать мужчин в качестве сексуальных партнеров.

— #MeToo — другая тема.

Она связана с насилием одного человека над другим. В фильме герои насилуют себя сами — и только психологически.

Я бы не хотела такого подтекста, так как сочувствую жертвам насилия и хотела бы поддерживать их, а не обличать. Также ощущаю несправедливым обвинять фильм в объективации женщины. Как вы правильно заметили, она сама принимает все решения, а не является объектом желания. Так что вполне себе стройная феминистская логика. И в этом контексте фильм дискомфортен для мужчины.

— Я это заметила на «Кинотавре».

— При этом парадоксальным образом фильм поддержали прежде всего мужчины. Возможно потому, что на руководящих постах у нас мужчины. Продюсеры, прокатчики, «Газпроммедиа», главы студий…

— Почему вы, успешный режиссер, мать прекрасного Ивана, рискуя карьерой, выходите к администрации президента с плакатом в защиту фигурантов «московского дела»?

— Когда мы не знаем о том, что происходит, оставаться в стороне и ничего не предпринимать просто… Но сегодня невозможно сидеть с закрытыми глазами. Мы увидели такое количество несправедливых приговоров, нечестных арестов, что ноги сами пошли. Когда я примеряю это на себя, на своего мужа, на своего ребенка, то меня охватывает ужас. Не знаю, что такое осознанный протест. Мне просто страшно, что такое может произойти с любым, в том числе с моими близкими. Мама, свекровь волнуются, звонят: «Сердце кровью обливается, когда мы тебя там видим». Я их понимаю. Но точно знаю: «Промолчу сейчас, и если произойдет нечто подобное со мной, с моим мужем, ребенком, с вами — другие тоже промолчат». В одиночку ничего не решить. Я хочу, чтобы мы друг друга защищали: только в этом объединении — рука к руке, голос к голосу — нас можно хоть как-то услышать.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera