Интервью

Отчаяние, ярость и боль

Подруга Руслана Костыленкова — о том, почему фигурант дела «Нового величия» порезал себя, о письмах в СИЗО и планах на будущее

Фото: Виктория Ивлева

Этот материал вышел в № 120 от 25 октября 2019
ЧитатьЧитать номер
Общество

Виктория Ивлевафотограф, журналист

4
 

«Ну что, как твои дела? У меня, кстати, расхерачена одна рука и полшеи, шрамы на щеке, веке и брови. Глаз не задет, я в порядке», — из письма Руслана Костыленкова подруге по переписке Тане Колобакиной.

На том страшном заседании Люблинского суда по делу «Нового величия», когда отчаявшийся и почти всеми забытый Руслан и его товарищ по несчастью Вячеслав Крюков вскрыли вены прямо в зале суда, Таня не была, судьба отвела. Ее дружба с Русланом или даже что-то большее, чем дружба, началась летом этого года, Таня тогда написала Костыленкову письмо в СИЗО, и он ответил.

— Первое письмо я написала спонтанно, просто было предложение писать письма ребятам, сидящим по делу «Нового величия», я рандомно выбрала Руслана, ничего о нем вообще не зная. И от него пришел достаточно стандартный ответ. Но там была такая фраза, вот, я вам прочитаю: «Таня, скажу тебе честно, прямо, откровенно: я получаю много писем от незнакомых мне людей, отвечаю всем без исключения, но длительную переписку со мной никто не ведет. Я не знаю, сколько тебе лет, как ты выглядишь, какой у тебя характер, какие вкусы, и посему мне сложно ответить тебе что-то определенное, а отвечать шаблонами я не желаю, это низко по отношению к тебе, я не хочу писать отписки, потому что это нечестно».

И я поняла, что с таким человеком я готова и хочу общаться.

— Как и откуда ты вообще узнала о деле «Нового величия»?

— Я учусь на журналистике, и однажды у меня было задание сделать радиорепортаж. Решила, что он будет о судебных делах, я ведь до этого целый год почти ходила в суды по делу «Седьмой студии», научилась пользоваться сайтом Мосгорсуда, искать там заседания по фамилиям обвиняемых. Имя Ани Павликовой было уже у всех на слуху, вот и выбрала суд с ее участием, пришла, поговорила с родителями девочек, собрала материал для радиорепортажа и пошла к себе домой. А дома поняла, что мне хочется туда вернуться опять.

— Почему?

— Из-за атмосферы. Вот смотрите: дело «Седьмой студии» — ну, для меня, во всяком случае, — это дело таких крутых известных чуваков, которых судят, а ты просто смотришь на это как зритель, — выражаясь театральным языком, из-за четвертой стены. С «Новым величием» не так. Из-за того что судят самых обычных, никому неизвестных людей, моих ровесников, — я, например, одного года рождения с Аней Павликовой, — у меня была просто тотальная включенность в процесс. Я понимала, что, если ребят, которые собирались вместе, чтобы просто поболтать, что-то обсудить, пива попить, да даже съездить в овраг в Хотьково пострелять из легальной, зарегистрированной «Сайги», судят  как экстремистское сообщество, да еще и, по версии следствия, готовившее насильственное свержение власти,

то это уже где-то совсем рядом со мной и моими друзьями, так можно любую неравнодушную компанию друзей взять и подвести под статью об экстремизме.

У нас даже шутка такая с друзьями есть, что мы «Новейшее величие», потому что собираемся и обсуждаем политику, ход дела, судьбу страны и всякие такие вещи.

— Ну да, очень удобно. А потом будет Самое «Новейшее величие» и так далее. Печальная шутка. В общем, ты вернулась на суд?

— Да. Я даже не поехала надолго домой в Калининград, сказала родителям, что хочу ходить на суды. В начале июля я написала письмо Руслану — сейчас даже и не скажу, почему именно ему, как-то интуитивно, и у нас началась переписка. И она пошла очень интенсивно. А в зал при этом я не всегда могла попасть, там всего девять мест внутри для публики, приходят близкие родственники, а подсудимых — восемь человек. Я сидела в другом зале, там, где трансляция, то есть Руслан меня никогда не видел. А я его видела, только когда дверь открывали, чтобы слушателей запустить, — так удачно, он сидел в аквариуме ближе всех к выходу, иногда мы пересекались взглядом, но он не знал, что это именно я. Потом я послала ему фотографию, а когда у него умер последний родственник, дедушка, мне все-таки удалось прорваться в зал. За несколько дней до этого мне приснился сон, что я попала на заседание, я написала про это Руслану, а он отвечает: «Надеюсь, твой сон был вещим, я хочу тебя увидеть». И получилось. И он меня узнал. И теперь меня пускают. После того, как мы с ним через стекло все-таки познакомились, он мне написал, что теперь может мне доверять, потому что поверил, что я реальный человек. И это радость.

Руслан Костыленков. Фото: РИА Новости

— Ты сказала — умер последний родственник.

— Да как-то он мне написал в письме:  странное чувство — понимать, что ты вообще последний из рода. История всей его семьи — это такой ужас и сплошное несчастье, что не дай бог. Когда Руслану было одиннадцать лет, его маму убили на пороге их дома, это было бытовое убийство, никого не нашли, да и непонятно, искали ли. Он остался с папой и дедушкой. В июне 2018 года, когда Руслан уже был в СИЗО, его отец, который сильно болел, упал в квартире, разбил сильно голову и умер. Может быть, этого бы и не случилось, будь Руслан рядом. На похороны отца его не отпустили.

— А по закону могли бы?

— Могли бы под конвоем, наверное, да следователь не посчитал нужным. В общем, остался у Руслана один дедушка. А летом этого года умер и дедушка.

— И Руслана опять не отпустили на похороны?

— Да. И больше родственников, кроме тети, которая ни на какие контакты не идет и в суд не приходит, у него нет.

— Но есть друзья?

— Друзья занимаются передачками, оплачивают книги, посылки. Все, что сейчас делается для Руслана, делают его друзья.

— Вы часто друг другу пишете?

— Фактически получается три-четыре раза в неделю, а в последнее время, видимо, из-за того, что он был на взводе, вообще каждый день я получала от него весточку. Мне всегда нравились такие люди, как он, мне нравится с ним разговаривать, мы обсуждаем все на свете, от философии Ницше до любимого фастфуда, говорим про современный театр — и про постановки, и про дело «Седьмой студии». Мне кажется, мы похожи, я, наверное, такая же упрямая и с таким же обостренным чувством справедливости, как и он.

— И про политику говорите?

— Конечно, ему интересна политика, он хотел в ней участвовать. Вот их обвиняют в создании экстремистского сообщества, а они хотели регистрировать партию, чтобы заниматься политической борьбой легально, то есть вообще они ничего противозаконного делать не собирались.

Как-то раз мы смотрели в заседании по делу видео,

там провокатор Зелинский призывает к насильственному свержению власти прямо открытым текстом, предлагает купить гранаты, дымовухи, штурмовать здания, а Руслан отказывается, говоря — нам это ничего не нужно, мы такое делать не собираемся.

И потом в письме он мне написал — ну вот, ты же видишь, что я против насильственного протеста? То есть ему важно, чтобы я тоже это понимала.

При этом у него по многим вопросам совершенно диаметральные взгляды, например, я феминистка, а он смотрит на жизнь немножко патриархально, и мы очень много про это говорим в письмах, и нам всякий раз удается найти что-то, с чем мы оба согласны. У нас был очень сложный разговор про то, должны ли вообще женщины участвовать в протестах. Он говорит, сидите дома, мужики все порешают. А я — ну ты что, что бы ты сейчас делал, если бы не было твоих подруг-девчонок, которые выходят за вас? Ну он такой — ладно, убедила, но это очень опасно для женщин, мне просто стыдно, что мало парней выходит протестовать, и из-за этого женщины садятся в спецприемники.

Недавно я написала ему: Руслан, ты выйдешь, и у меня есть целый список тем, которые мы должны обсуждать… Потому что многое не обсудить через письма.

Фото: Виктория Ивлева

— Чем Руслан занимался в жизни вообще?

— Он окончил медицинский колледж, потом перебивался какими-то подработками… Как-то мы с ним обсуждали, что он бы хотел пойти в Вышку учиться на факультет политологии, он еще стал спрашивать, возьмут ли его с судимостью. И я сказала, что возьмут.

— Ты предполагала, что он доведен до такой степени отчаяния, что может что-то с собой сделать?

—Я думаю, что он не собирался сводить счеты с жизнью. Но понимаю его чувства и разделяю их. Смотрите — на наших глазах изменяют меру пресечения девочкам, Ане Павликовой и Маше Дубовик, и, главное, отпускают под подписку о невыезде Павла Ребровского. И мы все, конечно, стали считать, что и мальчиков тоже выпустят из СИЗО, ну согласитесь, это же нормально так думать. Если у всех совершенно одинаковый состав преступления, то есть, с точки зрения следствия, они виновны одинаково, то и отношение к ним должно быть тоже одинаковое! Значит, и мера пресечения тоже? Во всяком случае, мы именно так все рассуждали. Он так надеялся, что его отпустят под подписку или домашний арест, писал мне: постоянно думаю о том, чем мы будем заниматься, когда я выйду…

И вдруг судья Александр Маслов, не дрогнув ни одним мускулом и ничего не объясняя, отказывает всем в ходатайстве об изменении меры пресечения — ну это же какая-то невероятная несправедливость! Показательная издевка! Я представляю степень отчаяния, ярости и боли Руслана в этот момент.

Бритва — это единственный сильный и страшный жест, который ему оставался,

чтобы привлечь внимание к этому подлому делу, потому что все остальное — официальное ходатайство, поданное адвокатами, пикеты в поддержку ребят, митинги и вообще все возможные формы легальной борьбы — не сработало, государство не дало всему этому сработать.

И смотрите — мы же не требуем закрытия дела, хотя абсурдность и сфабрикованность его видна всем, хотите расследовать — расследуйте, но обвинению не расследование нужно, а признание ребятами своей вины. Вот и сделали четверых парней заложниками. Напомню еще, что Руслан находится под стражей с 15 марта 2018 года, это, кстати, был его день рождения, его единственного пытали, вынудив дать на камеру признательные показания, от которых он отказался на первом же заседании суда.

Я вот вам рассказываю о Руслане, а сама ужасно боюсь, что он перестанет со мной переписываться. Он очень закрытый человек и не любит публичности, и уж тем более не любит рассказывать о своих мыслях и чувствах, и я разрываюсь, мне больно и обидно за то, что этот человек сидит ни за что, и хочется просто крикнуть на весь мир: люди, смотрите, вот хороший, нормальный, неравнодушный, увлекающийся молодой человек, его не отпускают полтора года даже под домашний арест, государство медленно убивает его только за то, что он хотел участвовать в политике. Он остался совсем один на свете, дело разваливается, а он продолжает сидеть, и нет этому ни конца, ни края. Ничто не может его вытащить. И я больше не знаю, что делать и как ему помочь.

Фото: Виктория Ивлева

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.

Топ 6

Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera