Интервью

«Искал любую возможность остаться»

Первое интервью фигуранта «московского дела» Айдара Губайдулина из Вильнюса

Этот материал вышел в № 126 от 11 ноября 2019
ЧитатьЧитать номер
Политика

Лилит Саркисянкорреспондентка отдела политики

3
 

Айдар Губайдулин, 26-летний программист и фигурант «московского дела», 17 октября уехал из России. Его обвиняли в том, что он кинул пустую пластиковую бутылку в сторону росгвардейца. Следствие считало это «покушением на применение насилия в отношении представителя власти» (ч. 1 ст. 318 УК). 18 сентября Губайдулину изменили меру пресечения с ареста на подписку о невыезде, а дело вернули в прокуратуру. Всего через месяц ему предъявили новое обвинение — «угроза насилия в отношении представителя власти». В первом большом интервью после отъезда Айдар рассказал корреспондентке «Новой», как принял решение об отъезде, чем он будет заниматься за границей, и вышел бы он на митинг 27 июля в Москве, если бы знал, что его ждет.

Видео: Влад Докшин, Александр Лавренов / «Новая газета»

— Ты уехал из России 17 октября, сегодня уже 7 ноября, за это время ты успел из какого-то пересадочного пункта добраться до конечной точки?

— Ну, можно так сказать.

— Я не буду тебя спрашивать, естественно, как ты уехал. Попрошу тебя рассказать то, что можешь рассказать о твоем отъезде.

— Обо всем рассказывать я не буду, конечно, меня и попросили не рассказывать. Для людей, которые мне помогали, главной благодарностью будет то, что у них возможность помогать другим людям останется. Поэтому если я сейчас обо всем расскажу, то лавочку прикроют или, как минимум, у них возникнут проблемы с дальнейшей помощью.

Сейчас я нахожусь в Вильнюсе и собираюсь здесь остаться на ближайшие месяцы, может быть, на ближайший год или два — там уже время покажет.

У тебя есть уже статус политического беженца?

— Сейчас этот вопрос решается.

Промежуточные точки маршрута в Вильнюс ты не можешь называть?

— Да, я не буду озвучивать.

Информация о новом фигуранте «дела 212» появилась в начале августа: 8-го числа у тебя прошел обыск. Почти сразу мы узнали, что ты программист, позже узнали, что ты работаешь в Сбербанке. Можешь рассказать немного о себе того, что мы не знали о тебе до событий этого лета, что-то до этой жизни?

— Я родился в Уфе, после школы поступил в МФТИ и приехал в Долгопрудный, потом переехал в Москву. МФТИ я закончил в 2018 году и остался жить и работать в Москве. Купил квартиру, жил один, и вел обычную жизнь обычного человека: ходил на работу, ходил на тренировки и ходил на митинги, на этом моя активность заканчивалась. Никаким активистом я не был, ни в какой политической или общественной организации не состоял. И на митинги ходил я и один-два моих друга максимум.

— А почему ходил на митинги и на какие?

— Мой первый митинг был «Он вам не Димон», 2017 год. С тех пор я старался не пропускать какие-то большие митинги. Ходил, потому что если не ходить, то жить будет становиться все хуже и хуже. Власти нужно давать понять, что то, что они делают, — это ненормально, что просто так наблюдать  ухудшение жизни, какие-то бредовые законы, — это не нормально.

Не нужно это терпеть, нужно давать какую-то обратную связь, высказывать свое недовольство.

При этом ты себя не считаешь политизированным человеком, активистом?

— Ну, наверное, не считал… Теперь моя жизнь немножко изменилась. Я не думаю, что смогу вернуться к той же жизни, которую вел до этих событий. Понятное дело, что теперь меня знает много людей, я обрел, может быть, не смысл жизни, но какую-то активность, деятельность вне работы. И меня очень радует,  что теперь я могу помогать людям, себя реализовывать в этой сфере.

— Буквально за несколько дней до того, как ты уехал, мы с тобой договаривались об интервью: это было из-за того, что тебе анонсировали предъявление нового обвинения. И действительно, его предъявили, 15 октября. До этого была апелляция на приговор Константину Котову. Ты  был у него на суде?

— Это было 14 октября, понедельник, это был мой первый рабочий день после отпуска. Как раз тогда утром задержали четырех новых фигурантов, а вечером была апелляция Котова, да.

Когда ты уехал, ты написал, что апелляция на приговор Котову стала одним из двигателей твоего отъезда. На тебя это так сильно повлияло?

— На меня это очень сильно повлияло. Несмотря на то, что я Костю не знаю, я о нем услышал только благодаря всем этим событиям,

сам факт того, что человек за абсолютно мирные пикеты, не нарушая закон, получил 4 года лишения свободы, меня это просто потрясло, и я был очень потерян и очень расстроен тогда.

— Я не знаю, как это правильно спросить, но это стало скорее поводом уехать? Причиной было новое обвинение, которое тебе предъявили?

— Я думаю, что все вместе повлияло. То есть, конечно, я думал, что мое дело Следственный комитет закроет, и когда выяснилось, что закрывать его никто не планирует и что мне просто изменили обвинение, я понял, что дожидаться суда смысла точно нет, потому что это не суд, это судилище, и на справедливость не приходится рассчитывать вообще. Мои изначальные планы были уехать, если дело дойдет до суда, то есть, не дожидаясь суда. После того, как прокуратура передаст дело в суд, я хотел уехать.

— То есть ты заранее это решил, еще до приговора Котову?

— Да. Но 14 октября все изменило, потому что я понял, что ждать смысла нет.

Формулировка обвинения изменилась с «покушения на применение насилия к представителю власти» на «угрозу применения насилия», и твой адвокат Максим Пашков говорил, что это более мягкая формулировка. Но мы знаем, что Самариддина Раджабова, которому точно так же изменили формулировку в обвинении, оставили под арестом. В итоге, это изменение в обвинении было в худшую сторону или в лучшую?

— Я с несколькими людьми об этом говорил и, честно говоря, тут какое-то недопонимание есть. Я так и не понял, почему Максим Леонидович [Пашков] считает, что это смягчение обвинения, потому что раньше у меня все это было через часть 3 статьи 30 УК [Приготовление к преступлению и покушение на преступление], а покушение считается смягчающим обстоятельством, потому что это не доведенное до конца преступление. А теперь это чистое обвинение — часть 1 статья 318. Ну, собственно, угроза подпадает под эту статью, и это чистый срок. Покушение мне могло скостить срок. А здесь теперь никакого покушения, есть чистая статья, чистая угроза и максимальный срок там до пяти лет. Поэтому я не понял, почему Максим Леонидович считает, что это смягчение. Он все-таки адвокат, ему, наверное, виднее, но насколько я могу судить, смягчением там не пахнет.

Вечером в день твоего отъезда в квартиру твоей семьи в Уфе пришли с обыском, а потом вызывали на допрос. Это в итоге ни во что не вылилось?

— Насколько я понимаю, поскольку я уехал, Следственный комитет должен провести какие-то действия. Они взломали мою квартиру и пришли с обыском в квартиру родителей. Потом были допросы всех членов семьи.

Это ровно то, что они должны были сделать. Они же не могут забить, типа, уехал, и все.

Когда ты уехал, ты написал пост о том, что это решение тебе далось очень нелегко, что ты патриот, любишь Москву и Россию. Написал, что ты полезнее своей стране на свободе в эмиграции, чем в заключении тут. Можешь пояснить, что это значило?

— Это значило то, что я до последнего искал любую возможность, чтобы остаться. Мне десятки людей писали после того, как я освободился 18 сентября, чтобы я собирал вещи и сваливал.

Я не хотел этого делать — расчет был на то, что мое дело закроют. Я очень люблю Россию, очень люблю Москву, мне нравится там жить. У меня все только начало налаживаться в жизни, и я был вынужден уехать.

Здесь я буду, конечно, намного полезнее на свободе. Сейчас я уже помогаю «Арестантам 212».

— Ты стал участником проекта?

— Да, я как один из организаторов: занимаюсь чуть-чуть Инстаграмом, чуть-чуть сайтом, какие-то тексты пишу.

Активисты на пикете готовят плакат в поддержку обвиняемых по «московскому делу». Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

— Решение об эмиграции тебе далось тяжело, особенно понимая, что неизвестно когда ты сможешь вернуться и сможешь ли вообще?

— Да я бы не сказал, что особо тяжело. С английским у меня хорошо, моя профессия мне позволяет спокойно уехать и найти здесь работу. И более того, я давно уже хотел, может быть, не переехать в Европу, а, допустим, на два-три года просто поездить по Европе, пожить там по месяцу, по два в каждом городе, хотя бы в столицах. Просто посмотреть мир. У меня были такие планы. И тут этим планам суждено было сбыться.

— Подвернулась возможность удобная. Расскажи тогда немного о работе. Мы знаем, что ты программист в Сбербанке. Чем ты там занимался?

— Мой отдел занимался разработкой инфраструктуры для того, чтобы запускать модели машинного обучения. Машинное обучение — такая очень модная штука, его применяют везде, где только можно сейчас, и у банка таких моделей очень много. Нужен был какой-то унифицированный подход, чтобы эти модели эксплуатировать, запускать, менять и все такое. И как раз моя команда этим занималась.

Коллеги поддержали тебя, когда ты вернулся на работу из СИЗО?

— Они, безусловно, были рады меня снова видеть, были рады моему освобождению. Тоже, конечно, надеялись, что дело закроют и что я смогу спокойно жить и работать.

Тебя узнают в Вильнюсе? Люди вообще в курсе «московского дела»?

— Из прохожих — нет, но я здесь общаюсь с людьми, здесь десятки политических эмигрантов из России, и все обо мне знают, конечно, с некоторыми я успел познакомиться уже.

После дела Голунова появилась история про цеховую солидарность, то же случилось и с «арестантами 212» — появились коллективные письма людей из профессии, которые поддерживают конкретного фигуранта. Письма программистов в поддержку тебя и Константина Котова тоже были. На одном из заседаний по делу Владислава Синицы он сказал, что Россия фактически своих лучших программистов вынуждает эмигрировать из России.

— Ну, во-первых, я бы не назвал себя лучшим программистом. Во-вторых, да, к сожалению, многие мои знакомые, которые не собирались никуда уезжать, которым нравилось жить в России, сейчас серьезно об этом задумались, и у многих уже есть конкретные сроки, когда они закончат все дела и уедут.

— Не знаю, можно ли назвать это утечкой мозгов в больших масштабах или это все-таки какие-то единичные случаи?

— Я не готов оценивать масштабы, но я думаю, довольно много людей уезжают. Причем уезжают не люди, которые занимаются низкоквалифицированным трудом, а реально люди с высшим образованием, специалисты. Я же не первый такой. И это, конечно, очень плохо для России, для ее будущего.

Что ты думаешь о цеховой солидарности? Сейчас очень много споров, насколько это правильно, что свои вступаются за своих, а не поддерживают всех. Какие-то арестанты получают гораздо больше поддержки, а какие-то — сравнительно забыты. Как считаешь, это правильно или неправильно — цехово объединяться?

— Я считаю, что общество в целом должно вступаться за всех несправедливо осужденных. Но гражданское общество в России в таком зачаточном состоянии находится, поэтому, нужно порадоваться тому, что у нас есть хотя бы цеховая солидарность, что хоть кого-то удается отбить. Но, конечно, плохо, что про некоторых фигурантов вообще не знают, про некоторых говорят очень мало. Я говорю не только про «московское дело», но и про другие дела. Чем богаты, как говорится.

Когда Павлу Устинову заменили реальный срок на условный, тебе изменили меру пресечения на подписку о невыезде. До этого освободили нескольких фигурантов, было ощущение, что «дело 212» развалилось. Ты разделял это мнение тогда или нет?

— Разделял, но, как показало время, это впечатление было ошибочным.

Наверное, все это происходит волнами. Может быть, это было что-то вроде подачки от власти, типа, вот видите, кого-то освободили. И как-то все подуспокоились, и потом с новой силой грянули новые задержания.

— Ты ведь и сам был сперва обвиняемым в массовых беспорядках, но потом обвинение переквалифицировали. Сейчас единственный фигурант, которому предъявляют только 212-ю статью, — Сергей Фомин. У остальных есть 318-я. Теперь это не «дело 212», а «дело 318».

— Я не знаю насчет новых фигурантов, но, насколько мне известно, обвинение по 212-й статье до сих пор живо, мое дело не закрыли.  Единственный фигурант, которого обвиняют только по 212-й, — Сергей Фомин. В отношении остальных фигурантов эти дела тоже есть. Дела по 318-й статье передают в суд и выносят приговоры, но «дело 212» живет, просто его не передают в суд. И, может быть, по нему временно приостановлено следствие или следствие идет, и они собирают новые факты, я не знаю.

Из тех, кто вышел, фактически все продолжали оказывать поддержку другим фигурантам, участвовали в пикетах…

— Ну, более-менее все.

— Ты это делал, даже несмотря на то, что был сам все еще фигурантом дела. Не было страшно в тот момент, что плохо сказаться на твоем деле?

— Я особо и не рисковал: в пикетах я не стоял, потому что мне  говорили, что возможны провокации. Я сам видел, например, в отношении Влада Барабанова, когда эти СЕРБы пришли. Был день, когда было несколько одиночных пикетов в поддержку Константина Котова на Китай-городе, и в одном из этих мест была провокация: как только Влад Барабанов встал в одиночный пикет, рядом с ним встала представительница СЕРБ и сразу подтянулись сотрудники полиции — хотели Влада увезти. Я опасался, что может быть нечто подобное, и в моих обстоятельствах было лучше не рисковать. Также я хотел пойти на митинг 29 сентября, но я не пошел.

С момента освобождения первых фигурантов было огромное количество мероприятий, посвященных этому, и вы с другими бывшими фигурантами — Владом Барабановым, Даниилом Кононом, Валерием Костенком, Алексеем Миняйло — много где появлялись вместе. Успели за это время подружиться с кем-то?

— Когда вы проходите вместе через подобные испытания, это все равно объединяет, как ни крути. Ко всем фигурантам я отношусь с теплотой. И я думаю, нечто подобное было и среди фигурантов «болотного дела», они тоже все дружат и считают себя, не знаю, соратниками.

Фигуранты «московского дела» встретились с отсидевшими по «болотному делу» на спектакле «Подельники» в «Театре.doc». На переднем плане «болотники» Алексей Гаскаров и Алексей Полихович, в среднем ряду только что освободившийся Алексей Миняйло из «московского дела», Айдар Губайдулин в заднем ряду крайний справа. Рядом с ним актер Павел Устинов. Фото: Глеб Лиманский / «Новая газета»

Говорят, что бывших политзеков не бывает. Ты можешь такое о себе сказать?

— Думаю, да. Я думаю, это со мной на всю жизнь. Это изменило мою жизнь, и теперь это будет со мной всегда. Конечно, со временем я вернусь, войду в какую-то колею, жизнь как-то более-менее наладится, но все равно жизнь теперь изменена навсегда.

Ты участвовал во всех протестных акциях, связанных с Мосгордумой, или вышел только на какие-то отдельные митинги?

— 20-го был согласованный митинг, я там был. 27-го была акция, 3-го августа. И потом меня задержали.

— Тебя тема выборов в Мосгордуму живо волновала этим летом?

— Меня живо волновало, потому что, несмотря на то, что говорили, что я из Уфы и какое отношение я имею к Мосгордуме, у меня есть московская прописка и у меня есть право голоса на этих выборах, поэтому меня эта тема живо волновала.

— А ты оставлял подпись за кого-то из кандидатов?

— Нет.

— Не успел? Или просто не было кандидата в твоем округе?

— Вот когда подписи собирали, меня это не особо волновало. А когда выяснилось, что люди собрали и их не допустили, меня начало это волновать.

До этого лета ты был в курсе политической повестки, разбирался, кто с кем, кто за кого, кто против кого?

— Какое-то общее представление у меня было, конечно. Какие-то громкие дела, громкие союзы и расставания — об этом обо всем я знал и старался следить. Но ни к кому особо симпатии не питал, ни за какую партию не топил, не было такого. Просто был за все хорошее против всего плохого.

Митинг 29 сентября на проспекте Сахарова в Москве. Люди требовали свободы политзаключенным — в том числе и Айдару Губайдулину. Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

— Меня история  Сергея Фомина интересует еще по одной причине. Он был сборщиком подписей у Любови Соболь, этим летом впервые столкнулся с политикой. Когда он пошел сам сдаваться в СК, многие писали, что он провокатор, потому что он обвинял Соболь и Навального за то, что они вывели людей и не предупредили их, как вести себя на митингах. Он сказал, что никогда не слышал про «болотное дело» и не знал, какие последствия могут быть. Как ты считаешь, есть ли перед лидерами оппозиции задача объяснять людям, как вести себя на митингах, что нельзя делать на митингах?

— Это очень сложный вопрос, конечно. Потому что, с одной стороны, не хочется агитировать за насильственный подход на митингах — я вообще не думаю, что это правильно. С другой стороны, вот такими мирными митингами… Ну, единственное, что остается — это мирные митинги. Конечно, нужно было предупреждать.

Я могу сказать, что после «болотного дела» был некий резонанс, тогда об этом все знали. Но прошло достаточно много лет с тех событий, и в  протестном движении появились новые люди, в том числе молодые люди, которые про «болотное дело», может быть, и слышали, но толком ничего про него не знают. Соответственно, у них чувство опасности атрофировано, они с этим сами не сталкивались, поэтому у них нет представления о том, что может быть и чем это может грозить им. Поэтому предупреждать, конечно, нужно было.

— А ты сам знал про «болотное дело» до этих событий?

— Я знал, но тоже в общих чертах. Теперь-то я, конечно, знаю, я об этом прочитал. Но на тот момент я просто про него слышал.

Зная сейчас, во что все вылилось за последние месяцы, ты бы сам стал выходить 27-го на митинг? Понимая, что можно ничего не сделать и стать фигурантом уголовного дела?

— Я бы однозначно стал выходить на митинги, просто я бы не стал ничего кидать и держал бы себя в руках, как, собственно, всегда и происходило. Просто я прокомментирую конкретно ту ситуацию, которая произошла около Детского мира [эпизод, из-за которого Айдара преследует: там он кинул в представителя власти пластиковую бутылку].

Когда на твоих глазах избивают людей дубинками, там Инга Кудрачева была, их [Ингу и ее молодого человека Бориса Канторовича] волокли по земле, и у тебя возникает какое-то ощущение бессилия, но в то же время стоять и снимать на камеры… От этой мысли, что ты просто будешь стоять и снимать, так мерзко.

В то же время у тебя есть страх, что если ты сделаешь что-то, тебе прилетит, на тебя заведут дело. Поэтому этот бросок бутылки — это было такое спонтанное эмоциональное решение, чтобы сделать хоть что-то, чтобы хоть как-то высказать свое недовольство и показать, что то, что делают сотрудники полиции, — это ненормально.

— А ты эмоциональный человек?

— Нет, я не эмоциональный человек, и все, кто меня более-менее знает, могут это подтвердить. Некоторые называют меня эмоциональным роботом. То есть я всегда держал себя в руках и подобных эксцессов не было со мной.

Некоторые люди думают: «Ну, этот хотя бы урну/бутылку/стаканчик кинул, а вот тот ничего не сделал». Ты как считаешь, кинуть стаканчик в представителя власти — это «что-то сделал»?

— Когда я был в СИЗО, я даже допускал: ок, я кинул, вот считайте это покушением или насилием. Но давать за это два-три года лишения свободы — это просто вне рамок вообще человечности. Как раз на «Арестантах-212» проанализировали все приговоры по 318-й статье за 2018 год, и там люди получали такие же сроки, как Данил Беглец (два-три года), только если они рецидивисты, уголовники, если они с топором на сотрудника полиции бросились… Человек, который толкнул кого-то, кинул в полицейского что-то вроде стаканчика, максимум штраф получал. Я думаю, не может быть никаких сомнений, что это дело полностью политическое и полностью сфабрикованное.

— Сколько ты провел в СИЗО?

— 41 день.

Суд по мере пресечения для Айдара Губайдулина. 9 августа 2019 года. Фото: Влад Докшин / «Новая газета»

Влад Барабанов рассказывал, что он вегетарианец, а меню в СИЗО было совсем не вегетарианское, вот такие вещи. У тебя как было в СИЗО с условиями?

— Шикарные! Отличная компания, еда, сон, просто санаторий. Ну, если честно, я ожидал, что будет гораздо хуже. Просто все эти истории об ужасах тюрьмы из 90-х, наверное, или еще раньше. Сейчас что-то меняется, условия постепенно, медленно улучшаются. И, в принципе, даже если бы не было никаких передачек, та еда, которую давали конкретно в моем СИЗО (потому что в разных СИЗО разные условия, я могу говорить только про свой СИЗО) была нормальная

— А ты где находился?

— СИЗО № 3, Пресня. Может быть, мне повезло просто. Ну и, судя по некоторым рассказам, да, мне везло просто от начала и до конца — и с местом, и с сокамерниками, и с сотрудниками.

— Они знали, что ты по политическому делу, знали вообще из-за чего ты там?

— Конечно, все знали.

Что они думали?

— Это не единственный случай несправедливости. Поэтому они были в шоке, конечно. Но, когда ты там сидишь и слышишь истории, что, наверное,  от трети до половины всех людей сидят ни за что, это невиновные люди, то к самому факту несправедливости привыкаешь. Это просто обыденность. Это то, как дела сейчас обстоят в судебной системе.

Помнишь, как узнал, что тебе собираются менять меру пресечения?

— Я узнал в зале суда. Для меня это была такая же новость, как и для всех присутствующих, и для адвокатов, и для родных.

Как думаешь, какова вероятность того, что ты сможешь вернуться в Россию, учитывая, что ты в международном розыске, заочно арестован, уголовно преследуешься до сих пор?

— Ну, думаю, в ближайшие годы я точно не вернусь. Я думаю, нужно ждать каких-то событий в политической жизни, смены власти, смены главы государства, каких-то процессов над теми людьми, которые были причастны к «московскому делу», к фабрикации дел, к приговорам, к следствию. Тогда, может быть, уже можно будет говорить о возвращении.

— А ты ведь столкнулся с какой-то негативной реакцией на то, что ты уехал, от тех, кто поддерживает политзаключенных?

— Я многие комментарии читал и... не знаю, было забавно.

Что думаешь об обвинениях в том, что ты как якобы подставил других заключенных, теперь их не будут отпускать под подписку?

— Я думаю, что конкретно мой отъезд ни на что не повлиял, я же не первый человек, который сбежал из-под подписки в истории современной России. Люди сбегают и из-под подписки, и из-под домашнего ареста, и из-под личных поручительств. Ни на что мой отъезд особо не повлиял. Я не какая-то там политическая фигура федеральных масштабов, я один из 25 фигурантов и конкретно на меня всем пофиг.

И более того, у нас не прецедентное право, и институт домашнего ареста и подписок о невыезде будет существовать. То есть не вижу каких-то проблем особых. А сидеть и ждать, когда мне дадут два года за пластиковую бутылку, ну…

Я хочу всем советникам передать, что вы в такой ситуации окажитесь и потратьте пару лет своей жизни просто ни на что. От того, что я бы сел, никакой пользы для общества и для других фигурантов не было бы абсолютно.

Сейчас я на свободе и могу строить свою жизнь, я могу помогать фигурантам и другим людям по политическим делам, и от этого пользы гораздо больше для страны.

Расскажи, чем ты планируешь, помимо основной работы и  этой активности, заниматься в ближайшее время. Какие-то планы есть у тебя?

— Ну, собственно, вот и все мои планы. Я сейчас ищу работу, надеюсь, очень скоро ее найду, начну как-то обустраивать свою жизнь. Сейчас я снял квартиру, завтра у меня переезд. И в свободное время буду заниматься помощью по «делу 212». Вот как-то так. С людьми общаться, в конце концов.

читайте также
 

Журналисты Андрей Лошак, Олег Кашин, Алексей Пивоваров, актриса Александра Бортич, рэпер Шило (группа «Кровосток»), бывший фигурант «московского дела» Алексей Миняйло и другие поздравили нового фигуранта «московского дела» Егора Лесных с днем рождения, опубликовав видео с пожеланиями.

Друзья!

Если вы тоже считаете, что журналистика должна быть независимой, честной и смелой, станьте соучастником «Новой газеты».

«Новая газета» — одно из немногих СМИ России, которое не боится публиковать расследования о коррупции чиновников и силовиков, репортажи из горячих точек и другие важные и, порой, опасные тексты. Четыре журналиста «Новой газеты» были убиты за свою профессиональную деятельность.

Мы хотим, чтобы нашу судьбу решали только вы, читатели «Новой газеты». Мы хотим работать только на вас и зависеть только от вас.
Вы можете просто закрыть это окно и вернуться к чтению статьи. А можете — поддержать газету небольшим пожертвованием, чтобы мы и дальше могли писать о том, о чем другие боятся и подумать. Выбор за вами!
Стать соучастником

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google ChromeFirefoxOpera